– Мой отец умер, когда я была еще маленькая. Мы жили бедно, и старший брат матери взял нас к себе. Моя мать была младшей из сестер, и он любил ее больше всего на свете. Но у них была еще одна сестра, сводная, и она родила единственного сына, красивого и угрюмого мальчика с эгоистичным и жестоким нравом. Его радовало лишь одно – чужие страдания. Он приезжал к дяде, когда я была там, и испытывал истинное удовольствие, издеваясь надо мной. Натягивал колючую проволоку, зная, что я пройду в этом месте в темноте, и я падала и рвала одежду. Бросался репейником мне в волосы, а однажды завел меня в заросли, прямо в осиное гнездо. Когда мы стали жить с дядей, Ричарда начали приглашать реже. Дядя рассердился на него и отправил в школу-интернат, но он приезжал на каникулы и ставил весь дом на уши. А на меня как будто затаил злобу. Однажды он разбил редкую вазу из дрезденского фарфора, которой дядя очень дорожил, и свалил вину на меня.

Вскоре после смерти отца моя мать умерла, а после ее кончины некому было защитить меня от Ричарда. Иногда я жаловалась дяде, но чаще терпела, поскольку знала, что Ричард и так причиняет ему огромное беспокойство.

Ричарда выгнали из колледжа; дядя рассвирепел и сказал, что не желает больше его видеть. Велел ему устроиться на работу. Родители Ричарда не были богачами, и кроме него у них были и другие дети. Тогда Ричард стал угрожать мне, что совершит нечто ужасное, если я не уговорю дядю снова взять его под опеку. Я ответила, что не заступлюсь за него. Он рассердился и осыпал меня страшными ругательствами. Я попыталась уйти, но он запер дверь и не выпускал меня, пока я не начала кричать и звать на помощь. Он меня чуть не задушил тогда, но услышал, что идет дядя, выскочил в окно и сбежал. На следующий день он подделал чек от дядиного имени и пытался свалить все на меня, но его раскрыли, и дядя отрекся от него и лишил его наследства. Дядя хотел дать ему образование и хорошее начало в жизни, но теперь не желал иметь с ним ничего общего. Позорное клеймо на семейном имени сказалось на дядином здоровье, хотя его самого никто ни в чем не винил. Он выплатил долги Ричарда, однако о том, что он это сделал, знал только банкир, который был дядиным старым другом.

Мы уехали за границу. Где бы мы ни были, дядя всюду нанимал для меня лучших учителей музыки и обеспечивал мне все возможности для изучения языков, литературы и искусства. Три года назад он умер в Карлсбаде. После его смерти я вернулась к музыкальным занятиям, так как он именно этого и хотел, и поселилась в Вене у одной доброй старушки, с которой мы подружились, когда были там в прошлый раз.

Как только весть о смерти дяди дошла до родных краев, Ричард написал мне полное раскаяния письмо, где утверждал, что глубоко сожалеет о случившемся и никогда не простит себе ссору с любимым дядюшкой. Он поведал грустную историю, как его дело провалилось и он погряз в долгах. Будь у него хотя бы несколько сотен долларов, писал он, он бы расплатился с долгами и смог бы жить дальше. Он заявил, что я унаследовала все деньги, которые принадлежали бы ему, если бы он в свое время не оступился, и он, конечно, понимал, что это справедливо, но просил одолжить ему небольшую сумму, пока не встанет на ноги. Он обещал все вернуть.

Я не верила, что он исправился, но чувствовала себя не вправе ему отказать, ведь в моем распоряжении действительно оказались деньги, которые могли бы перейти к нему. Я послала ему все, что в тот момент было у меня на руках. Поскольку я еще не достигла совершеннолетия, то не могла распоряжаться всей собственностью, но мне выдавали приличную сумму на расходы. Ричард продолжал писать мне длинные письма, уверял, что изменился, и наконец попросил моей руки. Я категорически отказалась, но он продолжал клянчить деньги и в конце каждого письма добавлял, что горячо любит меня. Наконец я с отвращением предложила ему определенную сумму ежемесячно, лишь бы он перестал донимать меня письмами, и теперь вместо писем я выписывала ему чеки. Так продолжалось три года, вот только он постоянно просил все больше и больше денег, а случись мне отказать, начинал твердить, как любит меня и как невыносимо ему находиться со мной в разлуке. Я дошла до отчаяния и решила, что, вступив в наследство, поручу адвокатам заключить с ним соглашение, чтобы он больше меня не донимал.

По достижении совершеннолетия я должна была вернуться в Америку, чтобы подписать бумаги и вступить в право собственности. Ричард об этом знал. Он каким-то образом был осведомлен обо всех делах дяди.

Он написал, что подруга его матери вскоре окажется в Вене; сказал, что волей случая та потеряла место компаньонки и дуэньи молодой девушки, с которой путешествовала. Ему пришло в голову, что нам обеим было бы спокойнее путешествовать вместе, и предложил, чтобы она меня сопровождала. Он знал, что я не захочу плыть одна, так что прислал мне ее адрес и рекомендации, а заодно записку от матери, в которой та сообщала, что с этой леди я могу чувствовать себя в безопасности.

Мне на самом деле нужна была спутница, поскольку я не смогла уговорить свою дорогую хозяйку отправиться со мной. Потому я решила, что ничего не случится, если я доверюсь этой женщине. Я увиделась с ней; она показалась мне очень красивой, печальной и хрупкой. Она принялась умолять меня взять ее с собой, и, хотя не могу сказать, что она мне очень понравилась, я решила, что в качестве компаньонки она сгодится.

В плавании она мне не докучала, но кокетничала напропалую и пользовалась большой популярностью у джентльменов на борту, особенно у одного высокого неприятного мужчины с жестоким лицом и маленькими глазками, который производил впечатление человека, который с радостью мучает слабых, находящихся в его власти. Я выяснила, что он врач, специалист по психическим расстройствам; миссис Шамбре прожужжала мне все уши, восхваляя его опыт и знания этих болезней.

В Нью-Йорке Ричард нас встретил и буквально прибрал к рукам. Оказалось, врач с корабля тоже поедет с нами, хотя я об этом не догадывалась. Я обнаружила это лишь в поезде, который, как мне казалось, направляется в Буффало, где я раньше жила. Я давно не бывала в Нью-Йорке и, естественно, плохо ориентировалась и не понимала, куда мы на самом деле ехали. Кузен сказал, что все устроил и спланировал. Миссис Шамбре вдруг начала говорить со мной как с маленьким ребенком и твердила: «Мы хорошо о тебе позаботимся, милая; ни о чем не беспокойся».

Я села в отдельное купе, сославшись на головную боль, но на самом деле просто хотела остаться одна. Мне не нравилась подчеркнутая забота моего кузена. Внимание неприятного врача, который не спускал с меня глаз, тоже стало раздражать.

Близился вечер; мы сидели в открытом вагоне, и я сказала, что хочу прилечь. Мужчины встали и ушли в курительную комнату. Несмотря на мои возражения, миссис Шамбре вызвалась меня сопровождать: мол, хотела проследить, что я удобно устроюсь. Она суетилась, накрывала меня одеялом, предлагала нюхательные соли и одеколон от головной боли. Я не стала ей сопротивляться, думая, что так скорее от нее отвяжусь. Я закрыла глаза, а она сказала, что вернется в открытый вагон. Некоторое время я лежала неподвижно и думала, как же мне хочется от нее избавиться. Она вела себя так, будто планировала и дальше быть моей компаньонкой, и внезапно я поняла, что должна немедленно поговорить с ней и сообщить, что больше не нуждаюсь в ее услугах, так как наше путешествие подошло к концу. Я решила, что лучше сказать ей об этом немедленно, и момент казался вполне подходящим, так как она ушла в открытый вагон и, скорее всего, была там одна. Я встала и переоделась, близилось время ужина. В открытом вагоне миссис Шамбре не оказалось. Там вообще не было ни души. Я выбрала стул у перил подальше от двери в вагон, села и стала ждать, надеясь, что она скоро придет.

Поезд мчался по живописной местности. Сгущались сумерки, я расслабилась, откинулась на спинку стула и закрыла глаза. Вскоре к стуку колес присоединились голоса, и, заглянув в щелочку в двери, я заметила в соседнем вагоне миссис Шамбре, Ричарда и врача. Я притихла и ждала, когда они зайдут в мой вагон, но они не зашли. Они устроились за дверью, велели носильщику принести столик и сели играть в карты.

Поезд замедлил ход и остановился, пропуская встречный состав. Я услышала голос Ричарда; он спрашивал, где я. Миссис Шамбре рассмеялась и ответила, что я сплю. И тут они начали говорить обо мне. Других пассажиров в вагоне не было. Ричард спросил миссис Шамбре, не догадалась ли я, что мы сели не на тот поезд, и та ответила: «Она ни о чем не подозревает». Постепенно из их разговора я поняла, что они придумали самый коварный план, о котором я когда-либо слышала. Мы ехали в Филадельфию и уже скоро должны были прибыть на место; затем они намеревались отвезти меня в окрестности Вашингтона, где у этого врача имелась частная психиатрическая клиника. Меня должны были поместить в эту клинику. Чтобы я не сопротивлялась, они собирались дать мне крепкое снотворное, убедив меня, что это лекарство от головной боли; а если бы я отказалась его принять, миссис Шамбре нашла бы способ подсыпать мне его в еду или вколоть во сне. Оказалось, миссис Шамбре не догадывалась о заговоре, пока мы не отплыли в Америку, и все подробности ей сообщили только что. Они думали, что я сплю в купе; миссис Шамбре должна была убедиться, что я крепко уснула, и подать им сигнал.

Они все продумали. Изучив мои письма, которые я посылала ему в течение трех лет, Ричард научился подделывать мой почерк и написал несколько любовных писем якобы от меня к нему. Они сравнили письма и зачитали отрывки вслух. В этих письмах «я» постоянно твердила, что мы поженимся, как только я вернусь из-за границы, а в некоторых говорилось о наследстве как нашем общем и о том, что теперь ему не составит труда распоряжаться этими деньгами.

Они даже сфабриковали свидетельство о браке с нашими именами, а миссис Шамбре и врач подписались как свидетели. Насколько я поняла, они собирались представить этот документ в доказательство, что мы с Ричардом женаты и он имеет право распоряжаться моим имуществом, поскольку меня признают недееспособной. Они даже нашли какую-то сумасшедшую, которая должна была занять мое место, если явятся душеприказчики и захотят на меня посмотреть. Поскольку сами душеприказчики не видели меня несколько лет, обмануть их не составляло труда. За свои услуги миссис Шамбре и врач должны были получить кругленькую сумму.

Поначалу я не поверила своим ушам. Решила, что ошиблась и речь не обо мне. Но они несколько раз упомянули мое имя, и по мере того, как мне открывались все ужасные подробности их плана, меня охватил такой сильный страх, что я готова была броситься к проводнику и носильщику и умолять их мне помочь. Но инстинкт подсказал, что этого делать нельзя, и я оказалась права: в следующую минуту Ричард сообщил, что проводник и носильщик в курсе, что я сумасшедшая, и ничуть не удивятся, если меня придется связать и удерживать силой. Он сказал им, что я относительно безобидна, но проводник, видимо, шепнул другим пассажирам, что в поезде безумная пассажирка, поэтому в открытый вагон никто не решался зайти. Потом они рассмеялись, а мне показалось, будто под моими ногами разверзлась земля и я проваливаюсь в бездонную яму.

Я замерла и не решалась даже вздохнуть. Затем еще раз повторила про себя всю историю, и все, что случилось со времени нашего прибытия и даже раньше, до того, как я уехала из Вены, внезапно сложилось в единую картину. Я поняла, что попала в ловушку. Взывать к окружающим было бесполезно: мне никто бы не поверил. Я в отчаянии огляделась и подумала, не перелезть ли через перила и не спрыгнуть ли с поезда. Уж лучше смерть, чем судьба, которую мне уготовили. Мои преследователи даже рассказали, что обманули моих друзей в Америке, отправив им телеграммы с сообщением о моей психической болезни и необходимости помещения меня в психиатрическую клинику. Мне было не к кому обратиться за помощью. Доказать, что я не сумасшедшая, могли лишь мои венские знакомые, но как с ними связаться, если я оказалась во власти Ричарда?

Мимо пролетали таблички с названиями станций, постепенно стемнело, и я уже ничего не видела. Мне показалось, что я прочла на одной из табличек название станции в пригороде Филадельфии, но я могла и ошибиться.

От страха и холода я замерзла, но не отваживалась шевелиться, чтобы они меня не заметили.

Поля сменились городской застройкой, и я догадалась, что мы приближаемся к городу. Потом поезд вдруг замедлил ход и остановился без предупреждения, но было ясно, что он вот-вот тронется.

Я увидела с противоположной стороны платформу; наш поезд был длинным, и здание депо осталось позади. Я не могла перелезть через перила и спрыгнуть на платформу, так как для этого мне пришлось бы пробежать мимо двери вагона, и тогда меня бы заметили.

С той стороны, где я сидела, тянулись рельсы, отделенные друг от друга деревянными заборами высотой с платформу. Заборы стояли вплотную к поездам и тянулись покуда хватало глаз в обоих направлениях. Времени на раздумья не оставалось; я поняла, что должна перелезть через перила, спуститься на рельсы и перейти через них, минуя все эти ограждения.

Руки замерзли и дрожали; я с трудом ухватилась за перила и спрыгнула.

Не помню, как я добралась до края; мне дважды приходилось прижиматься к забору, когда мимо проносился поезд, и от шума и потрясения я едва не лишилась чувств. Я чудом уцелела, но в тот момент было не до того. Все мои мысли были лишь о поезде, который остался стоять позади. Я оглянулась всего один раз и, кажется, увидела Ричарда в дверях вагона. Затем слепо побежала вперед и уже не оборачивалась, пока не очутилась в том темном тоннеле под мостом и не увидела впереди вас. Мне было страшно к вам обращаться, но я не знала, что еще делать, и вы проявили ко мне такую доброту…

Ее голос сорвался, и она всхлипнула.

Все это время он крепко держал ее за руку. Она напрочь забыла, что за ними могли наблюдать, а ему было все равно.

Высокая женщина с недовольным ртом подошла к хозяйке и сказала, что мужчина и женщина в гостиной, кажется, засиделись. Ей показалось, что мужчина пытался сделать девушке непристойное предложение. Хозяйка несколько раз прошлась взад-вперед по коридору, заглянула в гостиную, чтобы разведать обстановку, но парочка ее не замечала.

– Мое бедное дитя! – воскликнул юноша. – И все это вам пришлось пережить в одиночку! Почему вы мне ничего не рассказали? Я бы вам помог. Я же адвокат.

– Я решила, что вы насторожитесь и будете высматривать признаки сумасшествия. Подумала, что вы поверите, будто я на самом деле психически больна и решите вернуть меня «друзьям». Если бы кто-нибудь явился ко мне с подобной историей, я бы так и поступила.

– Увидев вас и поговорив с вами, никто бы так не поступил. Я бы никогда в это не поверил. Ни один уважающий себя врач не поместил бы вас в психиатрическую клинику, но я знаю, что такие аферы часто проворачивают. Должно быть, ваш кузен – отчаянный малый. Я не буду спокоен за вашу безопасность, пока вы не станете моей женой. Вчера вечером у дома мистера Филлипса я видел двух подозрительных мужчин. Они смотрели на окна и говорили о слежке за некой Мэри. Один из них был высокого роста, худощав и весьма хорош собой, темноволосый, темноглазый. Второй, ирландец, носил сюртук, который ему слишком велик, и резиновые калоши. Я вернулся туда поздним вечером, и ирландец все еще околачивался возле дома.

Девушка испуганно взглянула на него и взволнованно вцепилась в подлокотники кресла.

– Вы согласитесь пойти со мной в церковь тут неподалеку, где пастором служит мой друг? Там мы могли бы обвенчаться, и все кузены мира уже не смогут нам навредить. Вы мне верите? – взмолился он.

– Да, но…

– Все дело в том, что вы меня не любите, да?

– Нет, что вы, – она смущенно потупила взор. – Странно, что я осмеливаюсь говорить вам о любви, хотя совсем вас не знаю. – Она взглянула на него, и ее глаза засветились любовью; несмотря на убогое платье, она показалась ему святой. Ни одна современная модница в самой роскошной шляпе не сравнилась бы с этой мадонной, чьи строгие косы были обернуты вокруг прелестной головки и спрятаны под мягкой фетровой шляпой.

– Тогда в чем, дорогая? Пойдемте скорее.

– Разве я могу пойти в таком виде? – Она в ужасе взглянула на свои обшарпанные туфли, грубое черное платье и дешевые перчатки, и мягкий румянец окрасил ее щеки.

– Вам и не нужно. Ваше платье у меня в конторе, в чемодане. Я привез его с собой, решив, что оно может вам понадобиться. Точнее, я надеялся, что оно вам понадобится, – добавил он с улыбкой. – Я держал его при себе: во-первых, это почему-то меня утешало, и, во-вторых, я боялся, что кто-нибудь его найдет и осквернит нашу тайну праздным любопытством.

В этот момент к поглощенной разговором паре подошла хозяйка филиала Ассоциации молодых христианок, решив наконец выполнить свой долг. Она поджала губы так, что те сложились в тонкую ниточку, а ее лицо выражало неприязнь.

Юноша встал и суровым тоном спросил:

– Прошу прощения, не могли бы вы ненадолго предоставить этой девушке комнату для отдыха, пока я выйду по делам?

Тут хозяйка отметила, что у него благородное лицо и честный взгляд, и с радостью приняла протянутую ей десятидолларовую банкноту.

– Мы берем пятьдесят центов за комнату, – ответила она и смерила взглядом убогое платье его спутницы. Она решила, что эта девушка – бедная родственница или приехала из деревни.

– Ничего страшного, – ответил юноша. – Пусть сдача пойдет на благое дело.

Атмосфера сразу изменилась. Хозяйка улыбнулась и ушла сделать выговор женщине с недовольным ртом. Затем велела лифтеру отнести чемодан девушки в комнату. Вернувшись в свой кабинет, она заметила мужчину в мешковатом сюртуке и галошах на толстой подошве, который выбежал на улицу, но сперва украдкой окинул внимательным взглядом здание.

– Теперь можете подняться в комнату и приготовиться, а я улажу еще кое-какие дела, – уверенно проговорил Данэм, когда хозяйка ушла. – Утром я зашел к своему другу пастору и уточнил все юридические нюансы. Мне нужно несколько минут на последние приготовления. Скажите, я могу что-то сделать для вас?

– Нет, – ответила она с отчасти испуганным видом. – Но, боюсь, я не могу допустить, чтобы вы так поступили. Вы меня совсем не знаете.

– Довольно, дорогая. Нельзя терять время. Сколько вам понадобится на переодевание? Получаса хватит? Уже поздно.

– Нет-нет, я быстро. – От радости у нее перехватило дыхание. Голос ее спутника был таким сильным и внушал уверенность, в его глазах читалась чудесная любовь, и от внезапного восторга у нее закружилась голова.

Лифтер появился в дверях со знакомым чемоданом.

– Не бойтесь, моя дорогая, – прошептал юноша и проводил ее к лифту. – Я скоро вернусь, и тогда наконец мы будем вместе!

Мальчик отвел ее в большую комнату в передней части здания. Десять долларов сделали свое дело: эта комната явно стоила больше той, за которую брали пятьдесят центов. Кто-то – возможно, гость или благородный спонсор – повесил на стену цитату в красивой раме. Она увидела ее сразу, как только вошла: «Радуйтесь и веселитесь!». Маленькая картина всего с одной фразой могла показаться банальной, но она увидела в ней знак, и сердце с готовностью повиновалось. Она подошла к окну, чтобы еще разок взглянуть на мужчину, которому скоро предстояло стать ее супругом, но на улице его не оказалось. Вид спешащих людей напомнил ей, что и она должна торопиться. Внезапно сутулый человек в мешковатом сюртуке на противоположной стороне улицы повернулся и посмотрел ей прямо в глаза. Она вздрогнула и отступила в тень, вспомнив, что Данэм говорил об ирландце, который следил за ней вчера. Она инстинктивно опустила штору и заперла дверь.