– Джордж, – сказала миссис Винсент Бенедикт, – я хочу, чтобы ты кое-что для меня сделал.

– Конечно, мама, все, что в моих силах.

– Ах, от тебя требуется всего лишь сопроводить меня сегодня вечером на ужин. Мне позвонила жена пастора, очень просила нас прийти. Особенно настаивала, чтобы ты тоже был. Сказала, ты ей очень нужен. Что-то там связанное с благотворительностью, говорит, будет очень признательна тебе, если придешь. У нее будет какая-то ее молодая подруга, пребывающая в печали, и она надеется, что ты сумеешь ее развеселить. Ну не хмурься! Обещаю, на этой неделе больше ни разу тебя не побеспокою. Я знаю, что ты терпеть не можешь ни ужины, ни молодых особ, но здесь особый случай. Девушка только что прибыла из Европы и вчера похоронила бабушку. На всем свете у нее нет ни одной родной души, и жена пастора позвала ее на скромный ужин. Она, конечно же, не выходит в свет: у нее траур. А доктор тебе нравится.

– Доктор мне нравится, верно, – сказал, хмурясь, Джордж. – Но я лучше пообщаюсь с ним наедине, чем в присутствии очередной девушки, которую мне опять подсовывают. Устал я от этого. И вот уж не думал, что супруга пастора на такое способна: как-то это не по-христиански.

– Ну, Джордж, – строго одернула его мать. – Ты оскорбляешь одновременно и эту девушку, и наших друзей. Супруге пастора и в голову такое прийти не может. Эта девушка, похоже, весьма необычна: очень религиозная, и супруга пастора полагает, что ты как раз тот человек, который мог бы как-то скрасить ее печаль. Она несколько раз извинялась, что просит тебя прийти. Так что придется тебе идти.

– Хорошо, и кто этот образец добродетели? Я ее знаю? Что ж, действительно придется идти.

– Некая мисс Бэйли, – облегченно вздохнув, сказала его матушка. – Внучка миссис Меррилл Уилтон Бэйли. Ты ее встречал? Я – нет.

– Никогда о ней не слыхал, – буркнул Джордж. – И был бы рад оставаться в неведении.

– Джордж!

– Хорошо, ма, пойдем. Буду вести себя хорошо. Чем она занимается? Танцует, играет в бридж и поет?

– Понятия не имею, – засмеялась миссис Бенедикт.

– Конечно, она занята именно этим, раз образец добродетели – все они такие. Буду готов через полчаса. Чем раньше отправимся туда – тем раньше освободимся.

Миссис Бенедикт тяжело вздохнула. Ну почему Джордж никак не найдет себе подходящую девушку из хорошей семьи и не угомонится? Но он был таким странным, таким беспокойным. Она за него волновалась. Волновалась с того самого времени, когда они вместе после ее тяжелой болезни отправились в Европу. Временами он казался таким грустным, бродил с отсутствующим видом. Если бы эта мисс Бэйли оказалась столь же хороша, как о ней говорят! Если бы Джордж обратил на нее внимание!

Когда он вошел в гостиную, Элизабет сидела в глубоком кресле у камина. Он не ожидал никого встретить здесь: он слышал какие-то голоса наверху и полагал, что это мисс Бэйли разговаривает с хозяйкой дома. Его мать задержалась в холле – слуга помогал ей раздеться, поэтому он вошел в гостиную один. Она шевельнулась, подняла глаза и увидела его.

– Элизабет! – воскликнул он и, бросившись вперед, схватил ее руку. – Я снова вас нашел! Как вы сюда попали?

Но она не успела ответить, потому что в этот момент в гостиную вошли дамы, а Джордж и Элизабет стояли молча и лишь улыбались друг другу.

– О, так вы уже знакомы? – воскликнула хозяйка. – Как хорошо! Я знала, что вы будете рады встрече. Элизабет, детка, а ты не говорила, что знаешь Джорджа!

Джордж Бенедикт забеспокоился, что вот-вот явится эта мисс Бэйли, но, к его радости, она не пришла, а когда они перешли в столовую, оказалось, что за столом для нее место не предусмотрено. Так что она, видно, предпочла остаться дома. Он мгновенно забыл о ней, тем более что Элизабет усадили рядом с ним. Его мать, сидя напротив, наблюдала, как его лицо светилось уже забытой радостью, когда она передавал девушке оливки: он явно не замечал никого больше.

Для Элизабет это был восхитительный вечер. Они без умолку болтали друг с другом, и под влиянием этого, такого знакомого разговора она забыла и о «леди», и обо всех смущавших ее вопросах. Она наслаждалась миром, любовью и радостью.

И только в конце вечера, когда гости собрались расходиться, миссис Бенедикт обратилась к Элизабет как к мисс Бэйли. До сего момента ее сыну и в голову не приходило, что пресловутая мисс Бэйли весь вечер была рядом с ним. Он удивленно повернулся к ней, глянул ей в глаза и увидел в них понимающую улыбку: определенно, она была способна читать его мысли.

От дома пастора до дома Элизабет было лишь площадь перейти, и миссис Бенедикт с сыном проводили ее до дверей. У него не было возможности поговорить с ней наедине, однако, прощаясь, он произнес: «Я увижу вас завтра утром?»

В ответ на этот вопрос Элизабет сказала только «Спокойной ночи» и вошла в дом.

– Джордж, ты уже раньше встречал ее? – осведомилась мать.

– Да, – коротко ответил он, и чтобы предотвратить дальнейшие расспросы, поспешно добавил: – Мы когда-то уже встречались. Она очень красивая.

А поскольку мама боялась сказать что-то лишнее, она лишь кивнула. Впервые за долгое время Джордж назвал девушку красивой.

Элизабет прошла в свою комнату и заперлась. В голове у нее не было ни одной мысли, сердце пело от счастья. И все же где-то там, в глубине, таилась мысль о леди, прекрасной леди, за которую они вместе молились в прериях. И, словно напоминание об этом, она увидела лежавший возле ее туалетного столика клочок газеты. Наверное, его уронила Мари, когда приходила зажигать лампы. Это был всего лишь оторванный от газеты уголок и место ему было в мусорной корзине, однако взгляд Элизабет выхватил набранный крупным шрифтом заголовок: «Мисс Джеральдина Лоринг сочетается тщательно подготовленным браком»: подробности отсутствовали, поскольку остальной текст был оторван. Но и этого было достаточно, чтобы напомнить ей о ее долге.

Она преклонила колени возле кровати и взмолилась: «О, Отец мой, укрой меня, спрячь меня! Я в беде, укрой меня!» Вновь и вновь повторяла она эти слова, пока на душе у нее не стало спокойнее и она смогла думать.

Она села и принялась размышлять.

Этот человек, которого она любила всем сердцем, через несколько дней женится. На свадьбе будет весь свет. Он обещан другой, не ей. Однако он – ее друг и придет ее повидать. Но, придя, он взглянет на нее своими ясными глазами и увидит, что она любит его. И это будет ужасно!

И вот еще что. Она явственно слышала радость в его голосе, когда он воскликнул «Элизабет!». Она видела его глаза. Он сам в опасности. Она знала это, она не могла скрыть это от себя. Она должна помочь ему быть честным с женщиной, с которой он обручен и на которой теперь должен жениться.

Она должна уехать, должна бежать. И сейчас. Значит, ей суждено все время от кого-то убегать. Она отправится в горы, туда, где все началось. Теперь она не боялась того человека. Культура и образование сделали свое дело. А вера придала ей твердости. Она может вернутся, под защитой своих денег и, выбрав в качестве компаньонки надежную немолодую женщину, обеспечить таким образом свою безопасность. Но она не может остаться до утра, чтобы встретиться в Джорджем Бенедиктом, и не в состоянии лицезреть Джеральдину Лоринг в день ее свадьбы. Ее присутствие на свадьбе не обязательно – траур по бабушке спасет ее от появления на публике. Но все равно она будет здесь, в городе. И она этого не вынесет.

Ее адвокаты все организуют. Купят тот дом, о котором мечтает бабушка Брэйди, выделят денег, чтобы она, Элизабет, могла построить церковь. Она вернется назад и будет учить одинокие души обитателей гор и прерий учению Христа, ведь Он хотел, чтобы все люди были подобны Ему. А еще она установит на могилах отца, матери и братьев надгробные камни со словами, которые будут нести надежду всем забредшим в эти края путникам. Да, этим она и объяснит обществу свой отъезд – как если бы она нуждалась в оправданиях: она едет установить памятник на могиле отца. Но настоящим памятником ему будет построенная ею церковь, все равно, где именно. Она так решила.

Это был беспокойный вечер. Призвали Мари, чтобы она упаковала все необходимое для срочной поездки. Позвонила по телефону: ей ответил сердитый заспанный оператор. Но Элизабет все-таки выяснила, во сколько отходит первый поезд на Чикаго, и только после этого легла спать.

Рано утром Джордж Бенедикт уже заказывал у флориста цветы, и когда их принесли, лично доставил их к дверям Элизабет.

Он не ожидал, что она встанет так рано, но ему было приятно доставить их самому. Цветы отнесут в ее комнату, и, проснувшись, она сразу увидит, что он помнит о ней. Он улыбался, звоня в дверь.

На пороге возник старый дворецкий. Выглядел он так, будто не спал всю ночь. Он безучастно выслушал сообщение: «Для мисс Бэйли, с пожеланиями доброго утра от мистера Бенедикта», затем лицо его приняло умоляющее выражение.

– Простите, мистер Бенедикт, – сказал он с таким видом, будто во всем происходящем была его личная вина, – но она уехала. Мисс Элизабет скорая на решения и, когда она прошлым вечером вернулась домой, решила первым же поездом ехать в Чикаго. Она уехала на станцию всего десять минут назад. Они опаздывали, поэтому сильно спешили. Полагаю, экипаж вернется с минуты на минуту.

– Уехала? – переспросил Джордж Бенедикт, стоя на крыльце и напряженно вглядываясь в улицу, как будто взгляд мог ее вернуть. – Уехала? В Чикаго, говорите?

– Да, сэр. Она уехала в Чикаго. Оттуда поедет дальше, но сейчас села на чикагский поезд. Она отправилась ставить памятник сыну мадам, Джону. Отцу мисс Элизабет. Сказала, что должна ехать срочно.

– Во сколько уходит поезд? – спросил молодой человек. У него оставалась искорка надежды – как тогда, когда он предпринял сверхчеловеческие усилия, пытаясь нагнать в прериях скакавшую во весь опор девушку: он кричал ей, а она не останавливалась.

– В девять пятьдесят, сэр, – ответил дворецкий. Хорошо бы этот молодой человек нагнал ее. Ей нужен кто-то. Дворецкий часто горевал о том, что эта чудесная юная дева, чистый бриллиант, совершенно одинока, нет у нее ни близкого друга, ни возлюбленного.

– В девять пятьдесят? – переспросил он, глядя на часы. Не успеет! – С вокзала на Броуд-стрит?

– Да, сэр.

Успел бы, если б был на машине? Может быть – и то если поезд опаздывает. Оставался, правда, шанс перехватить поезд на Западном вокзале, но он был без автомобиля! В отчаянии он вновь обратился к дворецкому.

– Позвоните! – взмолился он. – Если возможно, остановите ее, пусть она не садится на поезд, а я постараюсь ее догнать. Я должен ее видеть! Это очень важно!

И он помчался вниз по ступеням, лихорадочно просчитывая варианты. Как туда добраться? Единственная возможность – на трамвае, но трамвай идет слишком долго. И все же он помчался в сторону Честнат-стрит, твердя молитву: «О Отец мой, помоги мне! Помоги! Сохрани ее для меня».

По Уолнат-стрит на бешеной скорости мчался и отчаянно гудел красный автомобиль, но разве мог какой-то автомобиль остановить Джорджа Бенедикта? Его бы непременно сбили, если бы не схвативший и поваливший его на землю полицейский. Машина резко затормозила и знакомый голос прокричал: «Господи, Джордж, это ты? Что ты делаешь? Я тебя чуть не задавил! Куда ты так спешишь? Запрыгивай, мигом домчу!»

Молодой человек запрыгнул на сиденье и крикнул:

– На Западный вокзал, к чикагскому поезду! Поспеши! Поезд отходит с Бонд-стрит в девять пятьдесят. Гони, Билли, буду твоим должником навеки!

Они неслись на полной скорости к Западному вокзалу, не думая ни о том, действительно ли им стоит стремиться именно к этой станции, ни обращая внимания на правила и вопящих им вслед полицейским.

Джордж Бенедикт выпрыгнул из машины на ходу и почти снова чуть не угодил под колеса. Он ворвался на станцию, промчался мимо контролера, сидевшего в будке у подножия лестницы, и поспешил наверх, перескакивая через три ступеньки. Охранник заорал: «Быстрей! Поезд только тронулся!», чья-то дружеская рука втянула его на площадку последнего вагона.

С минуту он был не в состоянии ясно мыслить. Ему казалось, что он должен на той же скорости промчаться по всей длине поезда, а то она опять ускользнет от него. Чтобы прийти в себя, он присел на свободное сиденье. Ну да, он уже в поезде! Он успел!

Но возникал следующий вопрос: а в поезде ли она? Или она нашла еще какой-то способ убежать от него? Старик-дворецкий мог до нее дозвониться, хотя он сомневался, что ее можно было бы остановить. Уж он-то знал, какой у нее решительный характер, и начал подозревать, что и в этой ее попытке сбежать от него, и в прежних попытках была какая-то причина… Мысль была отрезвляющая, но что тогда значил тот ее взгляд, та улыбка, которая, словно солнце, озарила его душу?

Однако сейчас было не до вопросов. Он не остановится, пока не найдет ее. И тогда ей придется объяснить все без утайки. Он больше не перенесет разлуки, если только не поймет, в чем суть дела. Он встал и на все еще дрожащих ногах отправился на поиски Элизабет.

И вдруг понял, что по-прежнему держит в руках букет! Цветы поломались, растрепались, но он держался за них, как за последнюю надежду. Он грустно улыбнулся, шагая по проходу с этим цветочным подношением. Да, это было совсем не похоже на тот утренний визит, который он планировал, и не так он намеревался преподнести цветы, но разве он не старался как мог? И наконец в самом дальнем от хвоста поезда вагоне он увидел ее. Она сидела, ссутулившись, и грустно смотрела на проносящийся мимо пейзаж.

– Элизабет!

Он стоял в дверях купе, она повернулась к нему, словно пробудившись от глубокого сна, ее лицо озарилось счастьем. Она прижала руки к груди и улыбнулась.

– Я принес вам цветы, – мрачно сообщил он. – Хотя сомневаюсь, что от них что-то осталось, но все же это цветы. Надеюсь, вы их примете.

– Ох! – выдохнула Элизабет и взяла коробку с бедными растрепанными розами с такой осторожностью, словно это был чудом спасшийся от опасности младенец. Она бережно вынула букет из изломанной коробки так, будто собиралась его вылечить. Он наблюдал за ней и изумлялся: разве достойны увядающие цветы такой нежности?

Наконец он заговорил, прерывая ее немой диалог с розами.

– Почему вы убегаете от меня? – потребовал он ответа.

– А что вам с того, что я убегаю? – Она глянула на него с любовью – но и с упрямством.

– Неужели вы не понимаете, что я люблю вас? – спросил он чуть ли не гневно, усаживаясь рядом с ней. – Уже дважды меня отрывали от вас, или вас от меня, не знаю, неужели не понятно, что я больше не выдержу? Отвечайте, прошу вас, – потребовал он тихо, но решительно.

– Этого я и боялась, – она опустила глаза и побледнела.

– Но почему, чего вы боялись? Почему убегали? Неужели я вам совсем безразличен? Ответьте. Если вы не можете полюбить меня, тогда понятно, но я должен все знать, и немедленно.

– Я люблю вас так же, как вы любите меня, – сдалась она. – Но…

– Что – но?

– Но вы ведь женитесь на днях, – сказала она, подняв на него полный отчаяния взгляд.

Он в удивлении смотрел на нее.

– Кто, я? Вот это для меня новость, самая занимательная новость, которую я когда-либо слышал! И когда же это произойдет? Хорошо бы сегодня. Давайте сегодня, хорошо? Давайте остановим этот богом благословенный поезд, вернемся к доктору, уж он сделает так, чтобы мы больше никогда не расставались. Элизабет, посмотрите на меня!

Но Элизабет смотрела в пол полными слез глазами.

– Ваша леди, – заговорила она, пытаясь справиться с рыданиями. Как же она устала, и как прекрасно было это его предложение…

– Какая леди? Кроме вас, Элизабет, у меня нет никакой леди, и никогда не было. Неужели вы этого не поняли? Я понял давно. То, что было до встречи с вами, оказалось лишь наваждением, глупостью. Я отправился в прерии, чтобы избавиться от этого наваждения, и забыл о нем навсегда. После того как я увидел вас, она для меня уже ничего не значила.

– Но… Говорят… И в газете было, я сама видела. Вы не можете ее сейчас оставить, это был бы бесчестием.

– Черт побери! – возопил молодой человек. – В газете! Какая леди?

– Лоринг, Джеральдина Лоринг! Я читала, что к свадьбе все готово и что она выходит за вас замуж.

Он расхохотался, но мгновенно умолк, когда увидел, что лицо ее вновь исказилось болью.

– Простите, дорогая, – сказал он с нежностью. – Да, между мисс Лоринг и мной был легкий флирт, но я был одним из многих, с кем она флиртовала. Мою матушку это очень расстраивало, и, как вы знаете, чтобы избавиться от всего этого, я и отправился на Запад. Я знал, что она принесет мне только несчастье, что она и не подумает измениться. И я счастлив и благодарен Господу, что уберег меня от нее. Она выходит замуж за моего дальнего родственника, тоже Бенедикта, и слава богу, не я на ней женюсь. На всем белом свете есть только одна женщина, на которой я хочу, мечтаю жениться, и она здесь, рядом со мной.

Поезд набирал ход. Скоро кондуктор дойдет и до их. Молодой человек наклонился и взял ее маленькую руку в перчатке. Элизабет почувствовала, что невероятная надежда, соблазнявшая ее все эти три года, сбылась и превратилась в прекрасную действительность. Теперь она принадлежит ему. Навеки. Ей уже нет нужды убегать.

Появился кондуктор, и им пришлось снова столкнуться с реальным миром. Молодой человек вынул свою карточку, перемолвился парой слов с кондуктором, упомянув имя своего дядюшки, который, так уж совпало, оказался начальником дороги, объяснил ситуацию. Видите ли, обстоятельства переменились, и молодой леди необходимо срочно вернуться домой. Он успел вскочить на поезд на Западном вокзале – догнал на автомобиле, вот как был, без багажа и денег. Не будет ли кондуктор так добр отпустить их, чтобы они могли вернуться в город самым коротким из возможных путей?

Кондуктор хмурился и бранился, на все лады распекал тех, «кто сами не знают, чего хотят» и «пытаются повернуть Землю вспять», потом посмотрел на Элизабет, и она улыбнулась. И вдруг на угрюмую кондукторскую физиономию вернулась улыбка, о существовании которой он и сам много лет как забыл, и он отпустил их с Богом.

Они пересаживались с трамвая на трамвай, пока не нашли гараж, откуда помчались назад.

Церемониться эти двое, встретившиеся в диких прериях, не стали. Они сразу же отправились к миссис Бенедикт за благословением, а от нее – к священнику. И уже через неделю в просторной каменной церкви состоялась скромная церемония, во время которой Элизабет Бэйли и Джордж Бенедикт были связаны священными узами брака.

На бракосочетании присутствовали миссис Бенедикт и несколько близких друзей семьи, а также бабушка Брэйди, тетя Нэн и Лиззи.

В качестве свадебного подарка Лиззи преподнесла дюжину хлебных тарелок из десятицентового магазина. Они были расписаны ангелочками и розами и позолоты тоже хватало. И все же Лиззи была разочарована: ни тебе выставки свадебных подарков, никакой торжественности. Простое белое платье да фата. Лиззи было невдомек, что фата передавалась в семье Бэйли из поколения в поколение и платье тоже было фамильное. Бабушка Бэйли в свое время отдала его внучке, добавив, чтобы, когда придет срок, она венчалась именно в нем. Прекрасная, нежная, шла она по проходу к своему суженому, улыбнувшись по дороге бабушке Брэйди, и душа бабушки Брэйди наполнилась триумфом. Вот, Элизабет и среди своих утонченных друзей не стесняется того, что она тоже из Брэйди. А Лиззи всю дорогу домой ворчала по поводу церемонии, отсутствия подружек невесты и даже намека на пышность.

В колонке светских сплетен написали, что молодые мистер и миссис Бенедикт отправились в свадебное путешествие на Запад, бабушка Брэйди с гордостью прочитала об этом вслух за завтраком. Лиззи презрительно прокомментировала:

– Ишь ты, «на ней было трикотиновое темно-синее платье и простая темная шляпка». Ну ни капли вкуса! Господи! Да если б у меня были такие деньжищи, уж я бы всем показала! Во всяком случае, хорошо, что они поехали частным вагоном. Так что хоть какой-то класс у нее есть, но будь я на ее месте, я бы ехала в первом классе, чтобы все видели, какой у меня красавец-муж. А на него приятно посмотреть, на этого Джорджа Бенедикта! Когда они идут, на них все оборачиваются, а они шествуют, будто никого и не видят. Ну что за нелепость? Нет, вот мне было б стыдно быть такой нелепой!

– Хватит, Лиззи, ты не должна так говорить! – оборвала ее бабушка. – После всех денег, что она дала тебе на твою свадьбу! Тысячу долларов на личные расходы, да еще постельное белье. Ты считаешь ее дурочкой, потому что она не выпендривается, как ты. Только она вовсе не дурочка. Голова у нее дай бог каждому, и в жизни она добьется больше, чем ты. Она всегда была к нам добра, всегда о нас заботилась, хотя никаких для того причин у нее нет. Мы-то не сильно участвовали в ее жизни. И посмотри, как она со всеми нами мила, совсем нос не задирает. Так что, Лиззи, постыдилась бы!

– Ну и ладно, – Лиззи передернула плечиками. – Ну и пусть она делает так, а у меня все по-другому. И слава богу, что я сообразила настоять на своем, когда она предложила мне приданое. Спрашивает, как лучше – чтобы она сама мне все купила или дала денег, чтобы я выбрала, а я такая: «О, кузина Бесси, ну зачем тебе беспокоиться! Если тебе без разницы, я возьму деньги», а она знай себе улыбается и говорит, мол, все в порядке, она и предполагала, что я лучше знаю, что мне надо. Так что, когда вчера я пришла на станцию ее проводить, она выдала мне чековую книжку. И – ой, совсем забыла! Она сказала, что там внутри записка. У меня времени не было сразу посмотреть, в кино опаздывала, она так и лежит у меня в кармане пальто. Наверняка что-нибудь такое религиозное. Сейчас достану! Вечно она за меня молится, не то чтобы она об этом твердит постоянно, но вот это прямо чувствуется и ужасно действует на нервы. Словно постоянно у Господа под присмотром. Даже настроение портится, повеселиться не дает, как будто все, что ни сделаешь, – все против Библии!

Лиззи выскочила в переднюю и вернулась, неся пальто и роясь в карманах.

– А, вот оно! Ма, хочешь посмотреть на цифры? Ты когда-нибудь видела целую тысячу долларов на банковском счету, а?

Миссис Брэйди надела очки и потянулась за книжкой, а матушка Лиззи встала у нее за спиной, чтобы получше разглядеть волшебные цифры. Из книжки к ногам Лиззи выпал маленький белый листок, но Лиззи на него даже не глянула: все ее внимание поглотила новенькая чековая книжка.

Честь открытия принадлежала бабушке Брэйди:

– Но, Лиззи! Здесь не одна тысяча, здесь пять тысяч! Может, она ошиблась?

Лиззи схватила книжку и уставилась в нее с раскрытым от удивления ртом.

– Ну-ка дай мне! – потребовала мать Лиззи, протягивая руку к книжке.

– А где записка, может, там все объясняется? – спросила взволнованная бабушка.

Лиззи подняла записку, которая тут же выскользнула из ее трясущейся руки и снова спланировала на пол. Наконец Лиззи развернула листок и начала читать:

«Дорогая Лиззи! Здесь пять тысяч на обстановку дома, и если ты все еще хочешь приобрести то маленькое бунгало на Пайке, обратись к моему адвокату – я оставила ему соответствующее распоряжение. Это мой свадебный подарок, так что можешь купить мебель сразу, не дожидаясь, пока Дэн получит повышение. Желаю тебе счастья, твоя любящая кузина Элизабет».

– Вот! – объявила бабушка Брэйди, с удовлетворением откидываясь на спинку стула. – А что я говорила?

– Боже! – сказала мать Лиззи. – Дай мне глянуть на записку! Только подумать: дает все эти деньги, хотя совсем даже и не обязана!

На лице Лиззи была написана чистая радость, смывшая искусственную «светскую» надменность. Она пустилась в пляс.

– Ой, господи! Теперь мы можем купить и фонограф, и пианино, и «форд», как хочет Дэн – который как лимузин! Ну не чудеса ли? Что теперь девчонки в магазине скажут!

– Гм-м-м. Лучше уж купи стиральную машину и электрический утюг, – пробормотала практичная бабушка Брэйди.

– А я вот скажу, что это ужасно глупо с ее стороны доверить тебе такую кучу денег! – неодобрительно произнесла мать Лиззи, все-таки не без гордости наблюдая, как дочь второпях надевает шляпу и пальто, чтобы побежать и рассказать обо всем Дэну.

– Доработаю в магазине до конца недели, чтобы их не подводить, – Лиззи вернулась с порога и просунула голову в кухню, – и ни днем больше. У меня полно дел. Ну не здорово ли? Буду в этом магазине настоящей леди! Ой, все девчонкам расскажу!

А в это время новобрачные мчались в своем частном вагоне на Запад, не отвлекаясь на проплывающие за окном пейзажи, поскольку рассказывали друг другу все, что произошло с ними за эти три года.

И вот в одно ясное утро они сошли с поезда в Мальте и огляделись.

Светило солнце, на фоне ясного неба стояла маленькая коричневая станция, похожая на картинку, которая долго провисела на стене в закоулках чьей-то памяти, и вот теперь с нее стряхнули пыль, и она снова засияла.

Они купили пару лошадей и в сопровождении всего необходимого для устройства бивака отправились в свадебное путешествие по дороге, на которой они впервые встретились. Элизабет показала мужу, где она пряталась от тех людей, и он стиснул ее в объятиях и возблагодарил Господа за ее чудесное спасение.

Было замечательно снова оказаться в тех же местах. В прерии не изменилось ничего, но сами они изменились до такой степени, что встреченные ими на пути совсем их не узнавали.

Они расположились на обед в том же самом каньоне и вспоминали всякие мелочи, которые тогда говорили и делали, и Элизабет смеялась над своим былым невежеством, когда муж припоминал вопросы, которые она ему тогда задавала.

И на каждом шагу их чудесного путешествия он говорил ей, как она хороша – как была хороша тогда и как прекрасна сейчас.

Они нигде надолго не задерживались, пока не добрались до старого ранчо, хозяйка которого когда-то пыталась уговорить ее остаться.

Элизабет сохранила в душе теплое чувство к этой женщине, которая хотела по-матерински защитить ее, и сейчас жаждала рассказать, что ее путешествие завершилось безопасно и как добр был к ней Господь все эти годы. И еще они хотели вознаградить этих добрых людей за гостеприимство. И вот ранним вечером – совсем как тогда, много лет назад, – они подъехали к старому бревенчатому дому. Но никто не вышел встретить их на пороге, дом казался необитаемым, пока Бенедикт не заметил в окне спальни колеблющийся свет свечи. Он спешился и постучал.

После некоторого ожидания дверь отворилась, на пороге возник старик. Высоко над головой он держал свечу. Он выглядел изнуренным, усталым, да и все вокруг было таким же безрадостным. Он вглядывался во тьму и было понятно, что никого из них он не узнает.

– Ничем не могу вам помочь, путники, – сказал он усталым голосом. – Если среди вас есть женщина, то лучше вам доехать до следующего ранчо. Моя жена больна. Очень больна. А кроме меня здесь больше никого нет, чтобы за ней ухаживать. Дом-то в беспорядке, она уже шесть недель, как болеет.

Элизабет соскочила с коня и подошла к порогу.

– О, она больна? Как жаль. Могу ли я что-нибудь для нее сделать? Она была так добра ко мне несколько лет назад…

Старик, моргая, вгляделся в нее, увидел ее красоту, изящество, обеспокоенность на ее лице, отметил про себя, что одета она по-другому, как из другого мира – и покачал головой:

– Вы, наверное, ошибаетесь, леди. Не помню, чтобы я вас раньше видел…

– Но я помню вас, – сердечно сказала она, входя в комнату. – Вы не проводите меня к ней?

– Ну хорошо, леди, если вы так хотите. Она вот тут, на постели, и вряд ли уже поднимется. Доктор говорит, что ей ничего не поможет, разве только операция, но у нас нет денег на операцию. До больницы в Чикаго, куда он хочет ее послать, далеко, а нам с Марией никак разлучаться нельзя. Мы много лет уже…

Но Элизабет не дослушала. Она проскользнула в старую спальню, которую так хорошо помнила, и встала на колени у кровати, вглядываясь в бледное лицо женщины с тощей подушкой под головой.

– Вы помните меня? – спросила она. – Я та самая девушка, которую вы когда-то уговаривали остаться с вами. Я останавливалась у вас вместе с молодым человеком, которого встретила в прериях. Вы рассказывали мне о том, чего я не знала, вы были так добры ко мне, хотели, чтобы я осталась с вами. Помните меня? Я Элизабет.

Женщина протянула исхудалую руку и дотронулась до прекрасного юного лица, едва видневшегося в свете свечи.

– Да, помню, – сказала она, оживившись. – Помню. Ты была такая милая, я так за тебя беспокоилась. Хотела оставить тебя здесь, но ты не осталась. А он был такой симпатичный, этот молодой человек, но я за тебя боялась… Никогда не знаешь, чего от них ждать… Никогда не знаешь…

– Но он оказался хороший, матушка, – в голосе Элизабет зазвучала радость. – Он позаботился обо мне, помог добраться до моих родных, а теперь я вышла за него замуж. Я хочу, чтобы вы на него посмотрели. Джордж, иди сюда!

Старая женщина приподнялась на подушке и посмотрела на возникшего на пороге молодого человека:

– Неужели? Он твой муж? Ну разве это не чудо?! Ох, как я рада! Я так волновалась…

Они сидели у постели больной, разговаривали. Элизабет вкратце рассказала обо всем, что с ней происходило, и о том, что они отправились в свадебное путешествие по следам того своего приключения, а старик и женщина рассказали, как она заболела и что доктор из Мальты сказал, будто есть в Чикаго один великий врач, он может сделать так, что она поправится, но у них нет на это денег, разве только ферму продадут, да никто ее покупать не хочет.

– Ой, да у нас есть деньги! – радостно объявила Элизабет. – И теперь наша очередь помочь вам, как вы помогли нам, когда мы были в беде. Как скоро вы можете ехать? Я представлю вас как своих отца и маму. Мы же можем отправить их обоих, да, Джордж?

В эту ночь все улеглись поздно, потому что сначала долго обсуждали план, затем Элизабет и Джордж достали свои припасы и приготовили хороший ужин для хозяев, потому в последнее время они питались в основном кукурузной кашей.

А когда все уснули, старая женщина все равно долго лежала без сна и молилась и благодарила Господа за то, что он ниспослал им двух ангелов.

Наутро Джордж Бенедикт и один из сопровождавших их работников лагеря отправились в Мальту, связались с чикагским врачом и с больницей, и к их возвращению на ранчо все было готово к немедленной отправке обоих стариков. Джордж даже договорился об автомобиле, чтобы доставить их на станцию, и о том, что местный врач будет при них пару дней.

Тем временем Элизабет пересмотрела вещи старой женщины, которые та могла бы взять с собой, и, поскольку все они были старыми и грубыми, опустошила свой собственный багаж.

Старая женщина с благоговением гладила украшенное лентами и вышивкой белье:

– Ох, детка, ну разве ж я могу надеть такую красоту на свои старые кости? Это ведь как ангельские одеяния…

И она прикоснулась узловатым пальцем к изящной вышивке и к розовому шелковому бантику.

Но Элизабет и слушать не хотела. Если на то пошло, белье для путешествия она покупала самое простое и практичное. Замечательно, что оно так нравится ее старому другу, но для той, что поддержала ее в беде и старалась помочь ей и избавить от опасности, ничего не жалко.

За время болезни женщина очень похудела и без труда смогла надеть одно из простых платьев девушки – темно-синее с белым воротничком, и темную шляпку к нему, еще Элизабет отдала ей юбку цвета хаки, коричневый капор и свитер, а также ночную рубашку. Она взяла с собой в путешествие не так много вещей и вполне могла пополнить запас в первом же городе на пути, и, в конце концов, для чего нужны деньги, как не для того, чтобы одеть нуждающихся и накормить голодных? Она радовалась тому, что могла помочь этой женщине из прерий.

Так что на третий день, одетая в платье Элизабет, она отправилась в путь в сопровождении своего старика, также переодетого в более годные для Востока вещи Джорджа Бенедикта. При них был чемодан со сменой одежды и туалетные принадлежности с серебряными монограммами, способные удовлетворить взыскательный вкус любой снобствующей сиделки, а также роскошное шелковое кимоно Элизабет. Стариков усадили в нанятый Бенедиктом автомобиль и в должное время доставили к поезду на Чикаго. Прежде чем продолжить свое паломничество, молодая пара разослала телеграммы: на чикагском вокзале их также встретит автомобиль и медсестра, и присмотр за ними будет самый тщательный.

Благодарности и благословения стариков сопровождали их на всем пути, словно прекрасная музыка.

Они задержались возле маленького старого школьного здания, где впервые побывали на собрании Общества христианских усилий. Элизабет с незабытым страхом глядела на дорогу, по которой тогда проскакали ее преследователи, и подвела своего коня ближе к коню мужа. Они возвращались по своим собственным следам – Элизабет прекрасно все помнила.

В эту ночь они разбили лагерь в том укрытии, где Бенедикт впервые встретился с девушкой, и здесь, под звездами, которые казались такими близкими, они преклонили колени и вознесли благодарственную молитву Господу за то, что он вел их по предназначенному пути.

Они добрались до одинокой хижины в горах, которая уже начала разрушаться, и Бенедикт, глядя на тонкие черты лица любимой жены, вспомнил об увиденном им когда-то белом цветке, росшем на краю угольной шахты: несмотря на всю царившую вокруг черноту, на нем не было ни пятнышка.

Они посетили могилы, и здесь, среди всей дикости и запустения, она рассказала ему о том, о чем не рассказывала раньше, – о своем детстве, и познакомила его со всеми своими родными. Она вспоминала о них только хорошее, только то, за что она их любила. Они решили установить здесь простые белые камни и выбить на них слова из книги, которую оба любили. На камне мамы должно быть начертано «Придите ко Мне, все труждающиеся и обременённые, и Я успокою вас» [4].

В этом путешествии они запланировали то, что потом в должное время и воплотили. Хижина превратилась в простой симпатичный дом с садом и виноградником, с гаражом для небольшой надежной машины. Неподалеку, на склоне холма, была сложена из местного камня церковь с окнами, сквозь которые весело светило солнце, и с колокольней – звон ее колоколов раздавался по всей округе.

Поначалу казалось, что это совершенно непрактично – строить церковь так далеко от ближайшего городка, но Элизабет сказала, что она располагается как раз в центре всего района и видна из всех поселений в этой долине. Более того, она будет стоять на главном пересекающем эти края пути. Она мечтала, чтобы здесь появилось место, которое послужит прибежищем всем, кто искал добра.

А потом они нашли двух миссионеров, которые могли бы жить в новом доме и пользоваться маленьким надежным автомобилем. Это они звонили в колокола, возносили молитвы и играли в маленькой церкви на органе и пианино.

Над алтарем был прекрасный витраж, изображавший Доброго Пастыря, Христа, над которым было начертано: «И помни весь путь, которым вел тебя Господь, Бог твой, по пустыне вот уже сорок лет, чтобы смирить тебя, чтобы испытать тебя и узнать, что в сердце твоем, будешь ли хранить заповеди Его или нет» [5].

Под витражом было написано:

«„Во время бед укроет меня в шатре Своем; в тайне скинии Своей укроет меня“. В память о том, как укрывал Он, – Джордж и Элизабет Бенедикт».

А в прекрасном доме в Филадельфии, в одной из дальних комнат, куда не имели доступа посторонние, на стене было выбито: «Да не смущается сердце ваше».