Ложась спать под неумолчную болтовню Лиззи, Элизабет поняла, что в ожидании чего-то есть особое удовольствие, и ожидание это связано с перспективой похода в Божий дом на встречу Общества христианских усилий. Может, она наконец-то узнает, что все это значит и правда ли, что Господь заботится о людях и укрывает их в беде. По собственному, пусть небольшому, опыту она была почти уверена, что Он печется о ней, но хотела в том удостовериться, чтобы постичь эту драгоценную истину всей душой и навеки в душе сохранить. Никто не может быть совсем одинок в этом мире, если есть Господь, который заботится, любит и укрывает.

Тетушка и бабушка встали ни свет ни заря, чтобы переворошить запасы старой одежды, где они и отыскали платье, которое вполне можно подогнать для Элизабет. Они обе тяжело трудились, денег в семье было немного, поэтому не выбрасывалось ничего, что можно было как-то пустить в дело. Старания их увенчались успехом, и Лиззи возгордилась, как юный павлин: она б ни за что не взяла Элизабет в магазин и не предъявила бы начальнику, если б кузина не соответствовала ее представлениям об общепринятом стиле.

Так что тетушка перекроила и наметала платье, ушла на работу, а Элизабет усадили за шитье. Бабушка руководила процессом под тарахтенье старой швейной машинки, и через пару-тройку дней все признали, что Элизабет достаточно готова к тому, чтобы начать самой зарабатывать на новые платья. Волосы ее завили и начесали в огромный «помпадур» с валиком – прическа эта не шла ей ни в малейшей степени, и, принаряженная в старую шляпку кузины и ее же жакет (жакет этот Лиззи забраковала, так как он плохо на ней сидел), Элизабет отправилась завоевывать мир продавщиц. Лиззи уже договорилась о месте в магазине – если, конечно, Элизабет подойдет.

Девушке с гор Монтаны магазин показался страной чудес, столько здесь было всяких ярких, блестящих, непонятных штучек, лент и сковородок, стаканов и игрушек, дешевых побрякушек и сладостей. Она смотрела на все это изобилие как завороженная.

А вот менеджер смотрел на нее с благосклонностью. Он видел по глазам, что девушка сообразительная. Он неплохо разбирался в людях. Он видел, что она еще совершенно неиспорченная, с лицом куда более смышленым, чем у большинства обращавшихся к нему в поисках места девушек. К тому же был не прочь пофлиртовать с хорошенькими новыми девушками, так что ее приняли сразу и поставили в отдел швейных принадлежностей.

Когда поток посетителей спадал, продавщицы вокруг нее так и клубились. Лиззи рассказала всем о долгом путешествии кузины, привирая, когда ей не хватало подробностей – она придумывала их на ходу по мере своих представлений о Диком Западе. Она также сообщила, что у Элизабет за поясом было аж два пистолета, что придало ей особый статус среди работников. Еще бы: девушка, которая умеет стрелять и носит за поясом пистолет, как настоящий ковбой!

Начитавшиеся романов и насмотревшиеся представлений девушки роились вокруг новенькой, то же можно было сказать и о молодых людях. Элизабет сразу стала популярной. Более того, как только жизнь вошла в определенную колею, когда она стала есть по три раза в день, щеки ее слегка округлились, и стало заметно, что она, вопреки сильному загару, очень красива, – да и загар начал сходить в электрическом свете напряженной рабочей суеты.

Они с кузиной отправились на собрание Общества христианских усилий, и Элизабет почувствовала себя в Царстве Небесном. Теперь она жила от собрания к собранию.

Магазин, который поначалу был полон сюрпризов, стал для нее чем-то обычным – и даже, на самом деле, действовал ей на нервы. Ей не хватало свежего воздуха, кругом толпилось множество людей. Близилось Рождество, покупатели набивались в помещение и днем, и вечером, потому что в преддверии Рождества они закрывались поздно. Элизабет страдала по чистому воздуху гор, бледнела, худела. Порой ей больше всего на свете хотелось вскочить на Робина и умчаться назад, в дикую прерию. Если б не Общество христианских усилий, она бы, наверное, так и поступила.

Бедняга Робин заимел и кров, и пищу, но и ему, как его хозяйке, приходилось зарабатывать на существование. С утра понедельника до десяти вечера в субботу он работал средством передвижения для курьера бакалейной лавки, вынужденный терпеть тычки и понукания своего наездника и покорно ждать на углах, нюхая тротуарную пыль, пока мальчишка-доставщик занесет очередную коробку с продуктами. В это время кругом мельтешили и гудели трамваи, автомобили, повозки с пивом. А затем под градом курьерских проклятий надо было мчаться по следующему адресу.

И это он, который привык к вольному бегу по бесконечным просторам, к сладкому горному воздуху! Это было ужасное разочарование, жизнь казалась ему конченой. Но он зарабатывал и на собственное содержание, и еще хозяйке от его трудов перепадало по доллару в неделю. Сей факт – если б он это осознавал – несколько успокоил бы его верную душу. И все же она с радостью пожертвовала бы этим долларом за счастье и свободу Робина.

В один из дней – и день этот был ужасен! – управляющий магазином «Все за десять центов» подошел к Элизабет с таким выражением в глазах, какое она видела у того человека из Монтаны. Менеджер улыбался, говорил приятные вещи. Он приглашал сходить с ним вечером в театр и осыпал ее комплиментами. Завершил он заявлением, что безмерно ею восхищен и готов всячески ее радовать. Но Элизабет после всех ее приключений в прерии приобрела привычку сравнивать всех мужчин с Джорджем Трескоттом Бенедиктом, а этот мужчина, хоть и хорошо одетый и привлекательный, не шел ни в какое сравнение. У него в глазах светился зловещий огонек, напомнивший Элизабет взгляд змеи перед тем, как она ее застрелила. Поэтому Элизабет отклонила приглашение.

Так получилось, что в этот вечер в церкви было собрание, и всех из Организации христианских усилий настоятельно просили прийти. Элизабет привела это в качестве извинения, но менеджер причину отмел, заявив, что в церковь можно пойти каждый вечер, а вот на пьесу, на которую он ее приглашает, – не всегда. Девушка посмотрела на него с тем особым спокойствием, с которым целилась пистолетом в будущую жертву, и серьезно произнесла:

– Но я не хочу никуда с вами идти.

После этого менеджер ее возненавидел. Он всегда проникался ненавистью к девушкам, которые ему отказывали. Итак, он ее ненавидел и жаждал отомстить. При этом он подчеркнуто оказывал ей знаки внимания. Это был молодой человек, слишком молодой для такой должности, значит, обладавший немалыми способностями в бизнесе. И он продемонстрировал эти способности на Элизабет. Жизнь превратилась для нее в серьезное испытание. Другие девушки, заметив внимание к ней менеджера, исходили завистью и третировали ее. Как только случалась какая-то неприятность, вину возлагали на нее, поэтому ей приходилось постоянно являться к менеджеру, чего он и добивался.

Она все бледнела и бледнела и впадала во все большее отчаяние. Она убежала от того злодея, она убежала от ужасной женщины, но от этого мужчины она могла сбежать, только отказавшись от этой работы. Если бы не бабушка, она бы так и сделала, но, бросив работу, она оказалась бы на шее у бабушки, а этого она допустить не могла. Из разговоров в семье она поняла, что все трудятся изо всех сил, чтобы сводить концы с концами и не потерять расположения всемогущего бога Моды. Для Элизабет этот бог был врагом настоящего Бога. Он правил умами людей, в жертву ему приносилось все.

Вскоре после приезда она заговорила о школе, но тетя и кузина подняли ее на смех:

– Ты слишком старая, – фыркнула Лиззи. – Школа для детишек.

– Лиззи закончила старшую школу, и мы очень ею гордимся, – произнесла бабушка.

– Да я школу терпеть не могла! – скривилась Лиззи. – Вовсе это не так здорово, как считается. Сиди да зубри целыми днями. А еще они меня все время после уроков оставляли, мол, болтала и смеялась. Вот уж рада была, когда все закончилось! Благодари звезды, что тебе не пришлось туда ходить, Бесс!

– Те, кому приходится зарабатывать себе на хлеб, не могут бездельничать и таскаться в школу, – сухо сказала тетя Нэн, и Элизабет примолкла.

Но потом она узнал о существовании вечерней школы, и снова начала этот разговор. Лиззи разворчалась: вечерние школы только для бедняков, туда ходить – ниже достоинства. Но Элизабет не унималась, и как-то раз Лиззи явилась домой с рассказом про Темпл-колледж. Она слыхала, что это очень дешевое заведение. Десять центов за вечер занятий, или что-то в этом роде. Ей импонировало все, что стоило десять центов: за эти деньги у них в магазине можно было набрести на настоящее сокровище!

К тому же, говорят, заведение респектабельное и в нем есть вечерние классы. Можно изучать гимнастику – от гимнастики становятся грациознее. Ей хочется быть грациозной. А еще у них вроде есть курсы по изготовлению шляп. Если так, то она б сама туда записалась, здорово бы научиться делать новомодные банты, как носят этой зимой. А то у нее никак не получается по-модному завязывать ленты.

Элизабет хотела изучать географию. Лиззи сказала, что это наука, которая объяснит ей, где находится пустыня Сахара. Она хотел знать все, всему учиться, но Лиззи сказала, что такие занятия только для малолеток и что в колледже вряд ли такому учат. Но она поспрашивает. Глупая затея, думала она, ей даже спрашивать неловко, но она обещала Бесси и постарается узнать.

К этому времени существование Элизабет в магазине стало невыносимым.

Как-то утром – это было незадолго до Рождества – ее послали в подвал принести семь красных жестяных детских ведерок и лопаток: одна посетительница хотела подарить их на Рождество ученикам воскресной школы. Она только что пересчитала требуемое количество и уже направилась к лестнице, как услыхала за спиной шаги. Повернув шись, она увидела в тусклом подвальном свете менеджера.

– Ну наконец-то, Бесси, дорогая моя, я застал вас одну, – объявил он победным тоном. Он схватил Элизабет за запястья, и, прежде чем она успела увернуться и отскочить, поцеловал ее.

С воплем Элизабет уронила семь жестяных ведерок и семь жестяных лопаток, ловко вырвала руки из его захвата. Инстинктивно ее рука метнулась к поясу, но пистолетов-то за ним не было – если б был хоть один, она бы в ярости непременно его пристрелила. За неимением другого оружия, она схватила маленькую лопатку и ударила его в лицо. К ней вернулись инстинкты прерий, и она взлетела по лестнице в переполненный магазин, а оттуда – на улицу, как была – без шляпы и пальто – в декабрьский холод. Пешеходы расступались перед ней, полагая, что ее послали по какому-то срочному делу.

В гардеробе, помимо шляпы и пальто, остался кошелек с несколькими жалкими грошами на трамвай и обед, но она об этом и не вспомнила. Она снова убегала от мужчины, на этот раз на своих ногах. Она боялась, что он может ее преследовать, заставить вернуться к ненавистной работе в душном, переполненном людьми магазине, в толпе ей повсюду мерещилась его мерзкая физиономия. Она бежала и бежала, не оглядываясь, по скользкому тротуару, под свинцовым небом, и вокруг нее вились снежинки.

День был таким же безжалостным, как и весь окружающий мир. Куда ей идти, что делать? Во всем огромном мире не было для нее убежища. Инстинктивно она чувствовала, что бабушка наверняка решит, что с потерей покровительства менеджера десятицентового магазина им всем грозит беда. Возможно, Лиззи тоже ждут неприятности. Что делать?

Она добежала до угла, на котором они с Лиззи обычно садились на трамвай до дома. Трамвай как раз подходил, но у нее ни шляпы, ни пальто, ни денег на проезд. Придется идти пешком. Она перешла на ровный бег – дыхания, натренированного проведенными в горах годами, ей хватало. До Флора-стрит было три мили, и все эти три мили она бежала, правда уже не так быстро. Притормозила только на углу Флора-стрит и позволила себе оглянуться. Нет, менеджер ее не преследовал. Элизабет в безопасности. Значит, она может войти в дом и рассказать обо всем бабушке, не боясь, что он появится на пороге за ее спиной.