Элизабет направилась строго на восток. Она хотела выбраться из города как можно скорее и пустила коня в галоп по пустынным улицам. На выезде она пересекла дорогу, по которой они в этот город прибыли, но не раздумывая повернула коня в сторону большого мира и вскоре въехала в густой лес у подножья холма.

Всего через три минуты после того, как она пересекла перекресток, на него с другой стороны въехали четыре всадника. Они огляделись и принялись перекрикиваться, решая, куда дальше ехать.

– Билл, как думаешь, куда нам рискнуть, направо или налево?

– Давай на удачу налево, – предложил Билл. – Там есть ранчо, заедем и спросим. Если она там была, значит, еще где-то здесь. Старуха наверняка знает. Поехали, парни!

И кто посмеет теперь сказать, что ангел Божий не стоит на перекрестке дорог и не отвращает злодеев?

Элизабет скакала во весь опор до самого полудня. Страх перед преследователями вспыхнул с новой силой. Теперь, оставшись в одиночестве, она даже не решалась оглянуться. У нее хватило сил улыбаться ему на прощание, но, когда поезд скрылся вдали, на лошадиную гриву хлынул поток слез. И теперь, в первые часы своего одинокого пути, она гнала коня так, будто преследователи наступали ей на пятки.

Однако если не ей, то коню требовался отдых, а ведь она теперь целиком от него зависела. Так что она устроилась под деревом и попыталась что-то съесть. Слезы снова побежали у нее из глаз, когда она развернула сверток, который подготовил для нее молодой человек. Думала ли она за завтраком о том, что ей придется обедать в одиночестве?

Да, она настаивала на его отъезде, говорила, что их ничто не связывает, но одно дело – слова, а совсем другое дело остаться совершенно одной в целом мире без единого друга, и это после того, как узнаешь, что такое хороший друг. Наверное, было б даже лучше, если бы он тогда не нашел ее, не спас от змеи, не ехал рядом, рассказывая о новых удивительных вещах, потому что теперь она испытывала одиночество и пустоту куда более тяжкую, желая того, что никак не могло бы ей принадлежать.

Вот и хорошо, что он так быстро уехал, что она не привязалась к нему еще сильнее, потому что он принадлежит леди, а не ей. Она сидела и ела свой обед, совершенно не чувствуя вкуса.

Потом достала конверт, пересчитала деньги. Он дал ей сорок долларов. Она знала, что себе он оставил пять. Чудесно, что он так поступил! Ей казалось, что теперь она невероятно богата. Что ж, она будет тратить экономно, чтобы вернуть ему деньги как можно скорее. В конце концов, она всегда может подстрелить птицу, поймать рыбу, да и ягод съедобных вполне можно набрать. Но на ночь она будет останавливаться в приличных местах. Это она ему обещала, ведь он рассказал ей обо всяких ужасах, если она в одиночку будет устраиваться на ночлег под открытым небом. Конечно, ночевки будут что-то стоить, но иногда можно будет договориться и бесплатно. Она будет бережлива.

Она разглядывала надпись на конверте. Джордж Трескотт Бенедикт, Уолнат-стрит, 2, Филадельфия, Пенсильвания. Буквы большие, угловатые, разобрать их было трудно, но она разобрала. Это было не похоже на его почерк: она видела, как он записывал в свою маленькую красную книжечку адрес той старой женщины на ранчо. Буковки были мелкие, скругленные, с легким наклоном влево, четкие, словно напечатанные – читать написанное таким почерком было легко и приятно. Теперь уж адрес той женщины вряд ли пригодится, зато сбылось ее желание, чтобы Элизабет путешествовала в одиночку.

От конверта исходил слабый аромат, напоминающий аромат полевых цветов. Может, он носил в кармане какой-то цветок, который дала ему его леди? Эта мысль ей не понравилась. Она старательно запомнила надпись на конверте и спрятала его на груди.

Затем вынула взятые из дома бумаги матери и впервые внимательно их прочитала.

Сначала шло свидетельство о браке. Его она уже раньше видела, зато другие бумаги хранились в коробке, которую дети никогда не открывали. Мама хранила их как святыню, а брачное свидетельство всегда лежало сверху.

Была большая непонятная бумага, речь в ней шла о какой-то шахте. В бумаге было полно слов вроде «засим», «тогда как» и «согласие сторон». Она сложила ее снова – наверное, этот документ принадлежал отцу, и мама хранила его как память.

Потом шел документ, в котором шла речь о земле, на которой стоял их маленький домик и на краю которой располагалось кладбище. Его она тоже аккуратно сложила.

Затем – маленький кусочек картона, на котором было написано «Меррилл Уилтон Бэйли, Риттенхауз-сквер, вторник». Она знала, что так звали бабушку, мать отца, хотя саму карточку никогда не видела. Она с интересом ее разглядывала, как будто карточка могла дать представление о самой этой даме. На что похожа эта Риттенхауз-сквер и где находится? Она вполне могла быть рядом с этой пустыней Сахара, о которой говорил молодой человек. Она со вздохом положила карточку к остальным бумагам.

Оставался лишь один листок, письмо, написанное поблекшим от времени карандашом:

«Моя дорогая Бесси! На прошлой неделе умер твой па. Он упал с лесов. Похоронили его в понедельник, было пять экипажей, все было прилично. Мы все были в новых черных платьях, и еще осталось на памятник. Если это будет не очень дорого, мы установим на могиле стелу. Я всегда думала, что это правильно – указывающая в небеса стела. Жаль, что тебя не было с нами. Мы очень по тебе скучаем. Надеюсь, что твой муж обращается с тобой хорошо. Почему ты не пишешь? Ты не написала ни разу с тех пор, как родилась девочка. Полагаю, ты назвала ее Бесси, как и тебя зовут. Если с тобой что случится, можешь прислать ее ко мне. Она вроде как займет твое место. У твоей сестры тоже есть девочка. Она зовет ее Лиззи. Как-то непривычно звать ее Лизабет, и Нэн хочет, чтобы ее звали как меня. А ты же знаешь, я всегда была Лиззи. Пожалуйста, напиши поскорее. Твоя любящая мама Элизабет Брэйди».

Ни даты, ни адреса на письме не было, но с другой стороны карандашом ее мать – она узнала ее полудетский почерк – написала адрес. Он почти стерся, но прочитать все-таки еще было можно:

«Миссис Элизабет Брэйди, Флора-стрит, 18, Филадельфия».

Элизабет еще раз перечитала последнее слово, затем вынула конверт: да, все совпадало. Как чудесно! Может, она когда-нибудь увидит его снова, хотя он, конечно же, принадлежит той леди. Но если она пойдет в школу и быстро выучится, она может когда-нибудь встретить его в церкви – он же ходит в церковь, в этом она была уверена, – и тогда он улыбнется ей и не станет стесняться друга, который спас ему жизнь. Спас ему жизнь! Глупость какая! Она ничего особенного и не сделала. Он наверняка избавится от этого нелепого чувства долга, когда вернется домой, к своим друзьям, к своей жизни. То, что он сделал для ее спасения, куда значительнее, чем сделала для него она.

Она снова сложила все документы и, собрав пожитки, встала на колени. Прежде чем тронуться в путь, она помолится. Может, молитва убережет ее от преследователей.

Произнеся молитву, она минуту постояла с закрытыми глазами. Наверное, ей стоит помолиться и за него, того, кто сейчас далеко. Может, это ему поможет и он не выпадет из этой ужасной машины, которая унесла его прочь. До недавних пор все ее молитвы были за упокой, а теперь они, похоже, были за тех, кто в опасности или в беде. Она снова произнесла молитву, медленно, и через паузу добавила: «Отче наш, сущий на небесах, укрой его от беды. Укрой Джорджа Трескотта Бенедикта. И укрой меня тоже, пожалуйста».

Затем вскочила на коня и продолжила путь.

Путь был долгим и трудным, он лежал через горы и долины, бурные ручьи, реки с редкими мостами. Реки дважды уводили ее южнее, чем надо бы, но она об этом не знала. Она всегда считала, что Филадельфия – это строго на восток, прямо по солнцу.

Ночевала она в домах чужаков, какие-то были более бедными и жалкими, нежели другие, а дни проводила верхом.

Постепенно, когда дни становились длиннее, а разделенные реками горы остались позади, она стала все меньше опасаться преследователей и все больше думать о будущем. Каким же длинным оказался путь! И будет ли ему конец?

Как-то раз она спросила, много ли осталось до Филадельфии. Она путешествовала уже несколько недель, и ей казалось, что она почти у цели. Но человек, у которого она об этом спросила, сказал: «Филадельфия? Так Филадельфия же на Востоке. Это далеко отсюда. Я как-то встречал человека, который приехал из Филадельфии».

И она, упрямо выпятив подбородок, продолжила путь. Одежда ее износилась, она загорела до черноты. Конь уныло перебирал копытами. Он был не прочь задержаться в некоторых местах, мимо которых они проезжали, а может, и остаться там навсегда, но послушно ступал по всем дорогам, на которые она его направляла, и как мог утешался придорожной растительностью. Он превратился в опытного путешественника. Молотилки пугали его теперь не больше, чем дикие рыси.

В одном месте добрая женщина посоветовала Элизабет отдыхать по воскресеньям. Она сказала, что Господь не жалует тех, кто по Божьим дням занимается тем же, что и в обычные дни, и что, если она не будет делать перерывов в своей скачке, ее ждет неудача. Да и для коня это плохо. Поскольку сказано это было в субботний вечер, то Элизабет осталась у этой женщины на выходной и слышала, как та читает вслух четырнадцатую главу Евангелия от Иоанна. Это стало для нее чудесным откровением. Она вообще не поняла, что это такое. На самом деле, Библия была ей совершенно не знакома. Она не знала, что эта книга отличается от других. Нет, мама что-то там говорила о Библии, но просто как о книге. Она не знала, что это – Книга книг.

Продолжив путь, она предалась размышлениям. Хорошо бы у нее тоже была такая книга. Она запомнила название – Библия, Книга Божья. Значит, Господь написал книгу! Когда-нибудь она ее раздобудет и прочитает.

«Да не смущается сердце ваше…» – послание это запало ее в одинокую невежественную душу. Она повторяла его ночами, когда останавливалась в каких-то неприятных ей домах, или днем, если дорога была трудна или случалась непогода, заставлявшая укрываться где-то в стогу или в заброшенной хижине. Или когда укрыться было негде и она промокала до нитки. А потом выглядывало солнце, одежда на ней высыхала, и ей казалось, что сам Господь говорит ей эти слова – «Да не смущается сердце ваше…»

Каждый вечер и каждое утро она дважды прочитывала «Отче наш» – раз для себя и раз для друга, который отправился в большой мир: казалось, это было сотни лет назад.

В какой-то день она наткнулась на железнодорожный путь. Сердце ее отчаянно забилось. Значит, уже скоро. Потому что железная дорога – это знак Востока, знак цивилизации. Но путь ее по-прежнему был одинок, его пересекало все больше и больше железнодорожных путей, и все больше и больше попадалось ей маленьких городков, разбросанных вдоль извилистых дорог.

У нее вошло в привычку останавливаться на ночь в городках и отправляться в путь ранним утром. К этому времени одежда ее стала такой грязной и рваной, что она стеснялась искать ночлега в хороших местах – боялась, что ее прогонят прочь, и искала прибежища в амбарах или в каких-то жалких домишках. Но люди в этих домишках и сами были невероятно грязны, так что места, где помыться, там не было.

Когда она достигла первого настоящего большого города, она уже потеряла счет неделям и месяцам.

В Чикаго она въехала с высоко поднятой головой, как королева. На своем пути она встречала и индейцев, и ковбоев, так что ей Чикаго? Мили и мили домов и людей, и нет им числа. Ничего, кроме домов, да спешащие куда-то люди, многие из них заняты тяжелой работой. Наверняка это и есть Филадельфия.

Ее внимание привлекло большое красивое здание. Рядом с ним был красивый двор, во дворе девочки перекидывали мяч через веревочную сетку с помощью странных плетеных штук. Элизабет направила коня к обочине и остановилась, наблюдая за игрой. Одна девочка была особенно искусной, она каждый раз отбивала подачу. Элизабет даже воскликнула от восторга, когда девочка отбила особенно трудный мяч. Когда игра закончилась, она с неохотой тронула коня и тут увидела над входной дверью в здание надпись: «Школа для девочек Джейнвей».

Ах! Вот она, Филадельфия, вот она, ее будущая школа! Она решила зайти сюда сразу, до того, как доберется до бабушки. Так будет лучше.

Она спешилась, привязала лошадь железному кольцу, вделанному в столб на тротуаре. Затем медленно, стесняясь, поднялась по ступенькам и вошла в храм знаний. Она понимала, что выглядит оборванкой, но извинением ей служил долгий путь. Окажутся ли они так добры, что позволят ей учиться?

Она постояла в дверях. В сторонке группка девочек посматривала на нее и хихикала. Она улыбнулась им, но они на ее улыбку не ответили, и она засмущалась еще больше. Наконец она переступила порог, и к ней поспешила горничная в чепце и переднике.

– Вам нельзя сюда, мисс, – повелительно произнесла она. – Это школа.

– Да, – с улыбкой сказала Элизабет. – И мне нужна учительница.

– Она занята. Вам к ней нельзя, – рявкнула служанка.

– Тогда я подожду, пока она освободится. Я проехала слишком много миль и должна повидаться с ней.

При этих словах служанка ретировалась, а к ним с угрожающим видом двинулась элегантная женщина в черном шелковом платье со шлейфом и в очках в золотой оправе. Ну конечно, очередная попрошайка, с ней надо разделаться сразу.

– Что вам угодно? – холодно спросила женщина.

– Я пришла в школу, – доверчиво ответила Элизабет. – Я знаю, что выгляжу ужасно, но я добиралась из Монтаны верхом. Если вы отведете меня туда, где есть вода и нитка с иголкой, я приведу себя в порядок.

Женщина смотрела на нее с недоверием.

– Вы явились в школу! – громко и отчетливо произнесла она, напугав Элизабет. – И ехали верхом из самой Монтаны! Это невозможно! Вы сумасшедшая.

– Нет, мадам, я не сумасшедшая, – возразила Элизабет. – Я просто хочу учиться в школе.

Женщина подумала, что это, должно быть, интересный случай благого намерения. Однако случай крайне неудобный.

– Моя дорогая, – сказала она уже другим тоном, но в котором все-таки были сердитые нотки. – Понимаете ли вы, что учеба в школе стоит денег?

– Да? – изумилась Элизабет. – Нет, я не знала, но у меня есть немного денег. Я могу прямо сейчас дать вам десять долларов, а если этого недостаточно, я могу поработать и заработать еще.

Женщина рассмеялась.

– Это невозможно, – сказала она. – Обучение здесь стоит пятьсот долларов в год. Кроме того, мы не принимаем девушек вашего класса. Это школа-пансион благородных девиц. Вам следует поискать что-то другое.

И она удалилась, чтобы посмеяться с коллегами над странной особой, необычной бродяжкой, с которой ей пришлось побеседовать. А вперед снова выдвинулась служанка, объявившая Элизабет, чтобы она убиралась.

Горько разочарованная, Элизабет вернулась к своему коню, в глазах у нее стояли слезы. Уезжая, она все время с тоской оглядывалась на здание школы и не замечала прохожих, отпускавших шуточки на ее счет. Она являла собой странное зрелище – в рваном платье, со свалявшимися волосами, дочерна загорелая и со слезами на глазах. Ее заметил один художник и, провожая взглядом, подумал было, что стоит ее нагнать и предложить позировать для своей следующей картины.

Ее заметила и женщина в неопрятном наряде, с лицом, слишком хорошо знакомым с пудрой и румянами, и окликнула:

– Эй, милочка, подожди-ка!

Ей пришлось повторить это несколько раз, прежде чем Элизабет поняла, что обращаются именно к ней, и натянула поводья.

– Милочка, – сказала женщина, – ты устала и чем-то расстроена. Не хочешь отправиться ко мне домой передохнуть?

– Спасибо, – ответила Элизабет, – но мне надо ехать. Я отдыхаю только по воскресеньям.

– Ну так просто загляни ко мне ненадолго, – уговаривала женщина. – Ты выглядишь такой уставшей, а у меня есть мои девочки. Уверена, ты будешь рада отдохнуть и поболтать с ними.

Этот ласковый тон тронул девушку. Только что ее гордость была ранена надменной школьной дамой. А эта женщина наверняка добрая.

– А вы далеко живете? – осведомилась Элизабет.

– В паре кварталов отсюда, – сказала женщина. – Поезжай по краю дороги, чтобы мы могли поговорить по пути. Куда ты направляешься? Похоже, ты приехала издалека.

– Да, – устало ответила девушка. – Из Монтаны. Я приехала в школу. Это Филадельфия?

– Нет, это Чикаго, – ответила женщина. – Школы здесь лучше, чем в Филадельфии. Если ты ненадолго задержишься у меня, я посмотрю, что можно сделать, чтобы устроить тебя в школу.

– А это трудно – устроиться в школу? Я думала, им нужны люди, которых можно учить.

– Да, это очень непросто, – врала женщина. – Но, кажется, я знаю одну школу, куда могла бы тебя отдать. А где твои родные? Остались в Монтане?

– Они все умерли, и я уехала в школу.

– Бедное дитя! – лицемерно вздохнула женщина. – Пойдем ко мне, я о тебе позабочусь. Я знаю, как ты сможешь заработать, а заработаешь – так и иди учиться, если уж так хочешь. Но ты ведь слишком взрослая для школы. По мне, так ты сможешь прекрасно устроиться и без учебы. Ты очень хорошенькая, знаешь? Тебя нужно только приодеть, и будешь совсем красоткой. Пойдем со мной, и я научу тебя, как заработать на чудесные новые платья.

– Вы очень добры, – серьезно ответила Элизабет. – Мне действительно нужна новая одежда, отлично, если я смогу на нее заработать.

Глупо, конечно, но чем-то эта женщина ей не нравилась.

Они еще несколько раз повернули и остановились перед высоким кирпичным зданием с множеством окон. Оно походило на соседние здания, и, когда Элизабет оглядела улицу, ей показалось, что такие здания тянутся на мили. Она привязала коня у входа и вошла вслед за женщиной. Женщина сказала ей присесть на минуту, пока она найдет хозяйку, а та уж расскажет ей про школу. В комнате было еще несколько хорошеньких девушек, которые заговорили с ней. Они подшучивали над ее одеждой и чем-то напомнили Элизабет тех девушек из школы.

Вдруг она поняла, в чем дело. Ну конечно же, это школа, а женщина не хотела говорить ей об этом, пока сама не переговорит о ней с учительницей!

– Скажите, это школа? – стесняясь, спросила она.

Вопрос был встречен взрывом издевательского смеха.

– Как же, школа! – крикнула самая смелая и красивая девушка. – Школа скандального поведения!

Одна из девушек – бледная, с темными тенями под глазами, с печально опущенными уголками рта и пятнами лихорадочного румянца на щеках, подошла к Элизабет и что-то шепнула ей на ухо.

Элизабет в ужасе подскочила и кинулась к двери. Но дверь была заперта. Тогда она повернулась к остальным с таким видом, будто попала в клетку со львами.