− Спасибо за яичницу, − девушка решила проигнорировать его вопрос, убрала за собой посуду в раковину, вытерла крошки со стола и направилась к двери, ругая себя за несдержанность.

  − Яна, − он нагнал её в коридоре и за плечо развернул лицом к себе, − ты хочешь уйти вот так? Босая, в моей одежде?

  − Я верну её, обещаю, − пробормотала девушка, потупив глаза. Её вдруг заинтересовал орнамент линолеума, коим был устлан пол в коридоре.

  − Ты же понимаешь, о чём я. На улице зима, двадцатиградусные морозы теперь норма. Позволь хотя бы отвезти тебя. Серьёзно, я не могу просто взять и отпустить тебя. Это как-то неправильно.

  Отвезти! Но куда? Она до сих пор не знала, что ждёт её за дверями этой квартиры.

  Он почувствовал её нерешительность и очень верно истолковал.

  − Тебе ведь некуда ехать, так?

  Молчание он не расценивал как ответ, но произнести вслух она ничего не могла. Ощущение бесконечно долгого падения на дно пропасти расползалось по венам. Она думала, что освободилась, когда проснулась утром, что сможет со всем справиться, что станет сама распоряжаться своей жизнью, что отстроит её заново, и не учла баснословного числа сложностей.

  − Оставайся, будь как дома, − парень радушно распростёр руки в стороны, обводя узкое пространство прихожей - жест, выражающий широту души и привитое с детства гостеприимство, − но ей от этого становилось лишь хуже. - Я здесь почти не бываю, возвращаюсь поздно вечером, так что мешать мы друг другу не будем. Ну же, скажи хоть что-то, а то в этих монологах я себя дураком чувствую.

  И она согласилась с тягостным осознанием того, что вряд ли когда-либо отплатит ему добром на добро. Уж как бы преследующие её несчастья не затронули и его.

  ***

  Прошла неделя. За это время Яна успела привыкнуть к Славе, можно сказать, прикипела к нему душой. За столь короткий срок он проявил себя лишь с положительной стороны. Был весёлым, лёгким в общении (чего она не могла заявить о себе), уступчивым, мягким, доброжелательным, заботливым. Словом, ожившей девичьей мечтой, кареглазой к тому же. Лицо и тело его будто сошло с глянцевой обложки модного журнала, а характеру позавидовал бы всякий набожный праведник. С такой беззаботностью и никогда не угасающей улыбкой на мир смотрят дети и... Слава. В любой неприятности он находил что-то светлое, забавное, положительное. Умел приободрить в нужный момент. А главное, он её понимал, понимал по-настоящему. Это не поддавалось логическому анализу, существовало на уровне инстинктов и безусловных рефлексов, но имело место быть. Она замечал, что она не такая, чувствовал её внутреннюю силу и никогда ничего не выспрашивал. Наверное, знал, что её это огорчит. Она не ведала природы своих талантов, не считала их чем-то полезным, боялась пользоваться, потому как конечный итог всегда сводился к вреду. Нехотя, но она губила всё, до чего дотрагивалась.

  За минувшие семь дней она многое узнала о парне, некогда спасшем ей жизнь. О его семье, большой, любящей и дружной - то, о чём она всегда мечтала. О его детстве, проведённом в деревне. О школьных годах, об увлечении танцами.

  Танцы - вот тема, о которой он мог говорить часами. Они были его жизнью, самой внушительной, объёмной и прекрасной частью его самого. Любовь к ним ему с раннего детства привила мама. Будучи выпускницей училища культуры, она работала в сельском клубе, вела кружок бальных танцев. Конечно же, дети сызмальства были при ней. Сначала наблюдали репетиции и занятия со скамьи, а затем принимали в них самое деятельное участие. Однако единственным, кто по достоинству оценил всю красоту и прелесть восьмичасового стояния у станка, кого действительно восхищали все эти трудновыполнимые импетусы*, пивоты**, пируэты и поддержки, оказался Слава.

  ____________________________

  *Импетус - фигура в бальных танцах, обычно быстрый поворот.

  **Пивот - поворот на одной ноге.

  Но и он быстро оперился и возжелал идти собственной дорогой. Брейк-данс - заморский гость от мира танцев, техничный, энергичный, активный, воплощение стиля и красоты, - вот что целиком поглотило двенадцатилетнего подростка. Тогда же Яна услышала это странно звучащее слово - бибой, и узнала, что этим термином парни, танцующие брейк-данс, называют себя. Девочек величают бигёл.

  С той поры танцы стали для Славы всем. Он не учился у именитых педагогов, не посещал уроки, проводимые обученными людьми, руководствующимися специально написанными программами, вроде "Брейк-данс сегодня, завтра и всегда". В их деревне не было ничего подобного. Всё, чего он достиг (а достиг он немалых высот, как поняла она из его рассказов о всевозможных поездках на турниры, устраиваемые по всей стране и ближнему зарубежью), постигалось им в классной комнате для танцев в сельском клубе, где компанию ему составляла тройка закадычных приятелей, таких же бесшабашных энтузиастов, как он сам. После окончания школы он не поехал учиться - не тянуло, по его собственному признанию. Перебрался в ближайший город, устроился на работу в местный дворец культуры, стал преподавать танцы. Его устраивало подобное положение вещей. Он занимался любимым делом, совершенствовался день ото дня, имел возможность ездить на соревнования, дружеские встречи брейкеров. Что самое важное, он получал удовлетворение от всего, что составляло его день. И не стремился к неясным высотам. Зачем ему шагать по карьерной лестнице, получать диплом о высшем образовании, иметь большую зарплату и стремиться к ещё большей? Ему хватает денег, которые дают танцы. Вполне устраивает эта тесная, но снабжённая всем необходимым съёмная однокомнатная квартира; подержанная машина тоже отлично справляется со своей задачей - ездит. Что ещё нужно человеку для счастья?

  Яна спросила о семье, которую нелегко содержать на скромные доходы. А ребёнок? Это очень-очень дорогое удовольствие в современном мире, ему недостаточно видеть подле себя счастливого и довольного жизнью папу, ему подавай игрушки, памперсы, бутылочки, соски, смеси... Да мало ли потребностей у малыша. И тогда Слава посерьёзнел и ответил, что когда настанет время, он сменит род деятельности, возможно, навсегда расстанется с танцами. Как и многие, осядет в офисе, примкнёт лицом к монитору и превратится в усреднённого обывателя. Но до той поры он хотел бы заниматься тем, что будоражит кровь.

  Вот таким он был. Со своими сложившимися взглядами на жизнь, своей моралью, принципами и устоями, и это подкупало.

  Спали раздельно. Слава настоял на том, чтобы ей достался диван, а сам укладывался на ночь на одолженной у соседей раскладушке. Хотя "спали" не слишком уместный глагол. Здесь подойдет скорее "за разговором встречали рассвет, закрывали глаза, в оставшиеся до подъёма пару часов дрыхли без задних ног, а утром начинали новый день".

  На работе Слава не слишком задерживался, вопреки своим словам, произнесённым в первый день. Занятия у него заканчивались в три часа, а в половине четвёртого после полудня он уже открывал своим ключом дверь. Что-то (или вернее кто-то) как магнитом тянуло его домой, где уже ждал вкусный обед, приготовленный руками восторженного слушателя, в роли которого выступала Яна. Её главным принципом было "молчок о себе, а ты продолжай рассказывать, мне безумно интересно узнать твои мысли на сей счёт".

  Вот и сейчас девушка сидела на кухне. На столе перед ней лежала раскрытая книга, глаза блуждали по строчкам, тогда как смысл написанного ускользал от понимания. Ногти нервно барабанили по стенке кружки с остывшим чаем. В воздухе витал аппетитный аромат жареного мяса, что поджидало своего часа в духовом шкафу. На подоконнике укрытое белоснежным вафельным полотенцем стояло блюдо с румяными булочками. Слава однажды обмолвился о том, что обожает домашнюю стряпню, и с тех пор опечаленно вздыхал, не в силах отказать себе в маленькой слабости - поедании мучных шедевров.

  Минутная стрелка настенных часов неохотно подползла к цифре "6". Яна тут же вскочила на ноги, отряхнула края мужской рубашки, проверяя, нет ли следов от муки или жирных пятен. Поправила подвороты на рукавах, закинула косу назад, потом одумалась и перекинула её через плечо, скрывая тем самым чёрное пятно на шее (след от удара электрическим током, который никак не желал сходить). Хлопнула тяжёлая подъездная дверь. Заложив страницу салфеткой, девушка убрала книгу со стола, поставила в раковину кружку с недопитым напитком, села обратно на стул, затем встала, решила вымыть посуду (кружку, одну-единственную кружку), открыла воду, намочила руки и отказалась от этой затеи. Вытерлась куском бумажного полотенца. Встала у холодильника, спиной к двери. Ну не глупость ли? Подобный ритуал она исполняла каждый день, и сложился он благодаря её неумению делать, что хочется. А хотелось ей встретить Славу в коридоре. Улыбнуться ему, обнять - исключительно по-дружески - спросить, как прошёл день. Но она никогда так не делала, предпочтя хаотичные перемещения по тесной кухне.

  Щёлкнул язычок замка. Он вошёл, разулся, не раздеваясь, протопал босыми ногами по коридору и появился в дверном проёме. Такой огромный в этой меховой шапке и дутом пуховике, с раскрасневшимися щеками, улыбающийся. В руках туго набитые покупками пакеты, он протянул их ей сразу после приветствия.

  Гадая над их содержимым, ведь буквально вчера Слава под завязку набил холодильник продуктами, Яна перенесла поклажу в зал. Парень снял верхнюю одежду и потащил в прихожую, а девушка поспешила накрыть на стол. Вынула из буфета тарелки. Тут с брямканьем ожил дверной звонок. Яна вздрогнула, выронила посуду, та приземлилась на пол. Оба тёмно коричневых блюдца из прозрачного стекла лопнули, разделившись на две равные части. Сердце ёкнуло, сжалось в комочек от тянущего предвкушения чего-то нехорошего. Захотелось попросить Славу не открывать дверь, не впускать того, кто за ней находится. На ум пришли мысли о Римме Борисовне. Каким-то образом эта жуткая женщина узнала, где скрывается невестка, выследила её и пришла довершить начатое.

  Но на лестничной площадке не оказалось никаких женщин, там стоял мужчина. Высокий и худой, последнее не смогла скрыть даже объёмная зимняя одежда. Куртка из черной дубленой кожи, ушанка на собольем меху, громоздкие ботинки с металлическими носами, что смотрелись угрожающе. Лицо восково бледное с резко проступающими чертами. Тонкие губы, острый нос, похожий на птичий клюв, впалые щёки, но над всем этим довлели глаза. Синие, непропорционально большие, сияющие и глубокие, словно полноводные озёра в ночи, поверхность которых мерцает и переливается под светом луны, они завораживали, притягивали взгляд, затем впивались в тебя, точно зубы хищника в горло добычи, и уже не отпускали.

  - Я Александр, - произнёс он низким, скрипучим голосом, и был тут же приглашён внутрь.

  Ещё до того, как он озвучил своё имя, Яна поняла, что пред ней тот самый автор сообщения, отосланного со странного номера, состоявшего из сплошных единиц.

  Гость вошёл, вернее протиснулся между Яной и Славой, как бы нарочно разделив их при этом. Стянул с головы шапку, вынул пуговицы из петлиц куртки, снял обувь. Всё это проходило под аккомпанемент траурного молчания.

  - Тот самый Александр? - запоздало решил внести ясность Слава, принимая у мужчины одежду и устраивая её в шкафу.

  - Да. Вы уж простите меня за наглость, что явился без приглашения.

  - Да чего уж там, - махнул рукой хозяин квартиры и предложил всем пройти в зал.

  Яна и Слава сели на диван, Александр устроился напротив на принесённом из кухни стуле.

  - Кто вы? - набралась смелости спросить девушка и тут же устыдилась своего писклявого, смертельно испуганного тона.

  - А как бы ты сама ответила на этот вопрос? - услышала она, выставив мысленную галочку на том, что к ней он обращается на "ты". Но они не были знакомы. Столь колоритного и яркого персонажа она бы непременно запомнила. Слишком он был... она никак не могла подобрать нужного слова. Яркий? Обаятельный? Фееричный? Нет, он напомнил ей саму себя.

  Сегодня утром она осмелилась посмотреть в зеркало, впервые за два года. И увиденная в отражении картина никак не выходила из головы. Да, она ожидала изменений, знала, что похудела минимум вдвое, что постарела лет на десять и теперь выглядела старше своего истинного возраста. И все её опасения подтвердились. От былой привлекательности не осталось и следа. Обвисшие уголки губ говорили об отсутствии радости в её жизни. Ввалившиеся щёки свидетельствовали в пользу недоедания. Складочки в уголках глаз и у крыльев носа в скором времени обещали углубиться и обернуться полноценными морщинами. Чёрное пятно, тянущееся от мочки уха до основания плеча, напоминало, через какие круги ада ей довелось пройти. И глаза, жуткие, огромные, нефритово-зелёные, сверкающие, будто неоновые вывески, они были один в один, как у молодого человека напротив. Разнились лишь оттенки радужной оболочки.

  - Ты такой же, - с уверенностью сказала Яна.

  Температура в комнате понизилась на несколько градусов, как ей показалось. Кожа покрылась мурашками. Волоски на всём теле зашевелились, словно под одеждой у неё забегали полчища муравьёв.

  - Ты об этом? - Саша оскалил зубы в диком подобии улыбки, закинул одну длинную и худую ногу на колено другой и театрально щёлкнул пальцами, вздёрнув напряжённо выпрямленный указательный палец. На его кончике появился изломленный жёлтый язычок. Слава ойкнул от неожиданности. Гость удивлённо посмотрел на него и тут же перевёл взгляд на Яну, в нём читалось осуждение.

  - Ты не сказала ему, - он покачал головой, погасил огонь, сложил ладони домиком и прижал к подбородку. - Напрасно, он один из немногих, кто способен понять. Ведь не ты выбрала его, это сделала твоя сила. Она доверилась ему, доверила тебя - то самое ценное, без чего она не может существовать, твое тело. Но ты не рассказала ему, кто сделал это с тобой. Не рассказала об этих людях. Ты покрываешь их? Находишь им оправдание? Нет, - он вновь осклабился, и на лице появилось одобрение, - ты оставила их для себя. Десертное блюдо для алчущей мести. Как ты планируешь это сделать? Сжечь их, медленно поджаривать на огне, чтобы слышать их крики, их мольбы, видеть, что они мучаются. Ты жаждешь искупления. И плевать, что пострадают невинные! Твоя правда важнее, твоя боль сильнее боли толп людей, лишь твоё горе имеет место быть...