Такой Яна себя не знала. Яд, которым потчевали её Шигильдеевы два года подряд, будто выветрился из организма. Она дышала полной грудью, наслаждалась каждым моментом, радовалась всему, что мог предложить (и, собственно, охотно предлагал, не требуя взамен ничего) Слава. За эти два дня она прожила целую жизнь - очень короткую и в то же время насыщенную. Счастливую жизнь, какая выпадает на долю девушки, которой повезло встретить на своём пути любимого человека. Беззаботность, лёгкость, веселье, смех - то были её преданные спутники в тот памятный уикенд.

  Однако куда больше дурачеств и благоглупостей её прельщало освобождение от оков магии. Она быстро поняла, что таланты в присутствии Славы смирнеют, словно злой цепной пёс при виде хозяина, и пользовалась этим напропалую. Так чудесно было чувствовать себя обычной, пустой, хохотать и горевать без опасений что-либо поджечь или навести такого шума, что вовек потом не избавишься от тени стыда, следующей за тобой по пятам.

  Идеальный мир (ей хрупкий хрустальный дворец, в котором отгремел последний бал этой ночью, и более не было нужды в его существовании, потому как гости разъехались, а Золушка из прекрасной принцессы вновь превратилась в нелюбимую падчерицу) рухнул в понедельник утром.

  Проснулась Яна внезапно, словно от тычка в спину. Когтистая лапа тревоги сдавила сердце. Довольно бегства от реальности и игр в прятки, она должна встретиться с проблемами, должна расставить точки, а, нежась в постели, прячась за тёплой и такой надёжной спиной Славы, ошибочно полагая, что полностью заслужила те пару дней безбрежного счастья (заслужить-то заслужила, спору нет, теперь пора платить по счетам, не собирается же она вечно чураться всего вокруг?), ничего решить невозможно.

  План действий созрел давно, и именно его девушка намеревалась претворить в жизнь. Встала с дивана, стараясь ничем не побеспокоить молодецкий сон Славы, плотнее укуталась в тёплую ткань мужской толстовки, которая заменяла ей пижаму, и на цыпочках пробралась в кухню, где за плотно закрытой дверью развила бурную деятельность. Умылась, приготовила завтрак, сварила кофе и села за стол с чашкой ароматного напитка, задумчиво вперив взгляд в окно. По заснеженным тротуарам лениво ползли чёрные фигурки людей, то освещаемые жёлтым светом фонарей, то тонущие в предрассветном мраке.

  Впереди был непростой день. Разговор с бывшим мужем, истязавшим тебя на протяжении долгого времени - вещь сама по себе неприятная, а в её случае так и вовсе смертельно опасная. И не за свою жизнь Яна сейчас переживала.

  Она попыталась нарисовать в воображении эту нелепую картину. Вот приходит в больницу, поднимается в ожоговое отделение. На сестринском посту узнаёт, в какой палате поправляет здоровье супруг. Соблюдая санитарные норма, надевает бахилы и идёт по пахнущему спиртом и хлоркой коридору. Находит нужную дверь, берётся за холодную ручку, с трудом тянет на себя тяжелую створку из цельного массива дуба. Здание больницы старое, постройки тридцатых годов, и всё здесь пропитано духом времени, поэтому совсем неудивительно, что дверные петли не скрипят, а протяжно стонут, словно жалуясь на жизнь. Внутри полутемень. По правую и левую стороны от неё больничные койки: железные, низкие, узкие, выкрашенные белой эмалью, кровати-близнецы общим числом шесть штук. Две из них, те, что ближе к входу, сердито взирают на мир обнажённым в отсутствие матраса каркасом и выглядят совсем недружелюбно. Рядом с ними ютятся покосившиеся тумбочки, по центру же имеется свободный проход шириной в добрых три метра. Яна задаётся немым вопросом, зачем так много, и проходит. Коротко стриженую голову Лёни она замечает сразу, взор выхватывает полусидящую мужскую фигуру на кровати у окна, и хоть лица не видно (оно прячется за лентами белых бинтов) она знает, что права, и направляется прямо к нему. В голове зреет какая-то обыденная фраза, которую она непременно должна произнести, нечто вроде сухого приветствия и вопроса о самочувствии. Это мешает идти. Ноги путаются, начинает казаться, что она вот-вот запнётся. Колени мелко дрожат. Кончики пальцев пощипывает - знакомое ощущение. Она будто изрезала себе ладони, а после опустила их в солёную воду. Теперь кожа нестерпимо зудит и вместе с тем горит. Это больно, да, но не идёт ни в какое сравнение с тем, что происходит внутри. Душа бьётся в агонии, попав в поле зрения тёмных глаз, сидящих в прорези бинтовой повязки. Секунду или две тот, кто клялся её оберегать и защищать в горе и радости, кто без колебания ответил "да" на вопрос "согласны ли вы, Шигильдеев Леонид Иванович, взять в жёны Гулиеву Янину Рашидовну?", с вежливой заинтересованностью смотрел на неё, явно не узнавая (ещё бы! она набрала пару килограммов, прекрасно отоспалась за те дни, что провела у Славы, влюбилась до беспамятства - в этом она решила признаться себе этим утром, когда вдохновенно готовила завтрак - и прочувствовала, что значит быть окружённой заботой и вниманием; всё это не могло не сказаться на внешности, она помолодела на десяток лет и вновь нашла ту восемнадцатилетнюю дурашку и болтливую хохотушку, какой когда-то была). Затем что-то в его позе переменилось, появилась некая настороженность, быть может, даже страх. Она сумела бы распознать его терпкий и сладковатый запах, так похожий на аромат плодово-ягодного вина, если бы принюхалась, но не стала этого делать. Её целью был разговор, она пришла сюда просто поговорить, спокойно, уравновешенно, без обвинений и предъявления списка претензий с сотнею пунктов. И потому осторожно села в изножье кровати, прежде откинув уголок одеяла.

  И что она ему скажет? Попросит (не будет ли это очередным проявлением её мягкотелости и уступчивости, поймёт ли он, что находится на грани, и сможет ли выслушать до конца?) вернуть всё: прошлую жизнь, документы, сына, и оставить её в покое. Или же потребует вышеперечисленное?

  Продолжая терзаться вопросами, Яна тенью скользнула в комнату, взяла листок бумаги и ручку, убедилась в том, что Слава по-прежнему крепко спит и не собирается помешать её планам, и вернулась за кухонный стол. Прощальную записку она начала со слов: "Дорогой Слава!" и на долгих две минуты погрузилась в тягостные раздумья. Безусловно, прежде всего, ей нужно поблагодарить его за тепло и заботу, за доброту, щедрость, умение выслушать и стремление помочь. Однако это её жизнь, частью которой он не является (да что же ты обманываешь себя!), и ей предстоит наладить всё, что было разрушено - огромная работа. Ей следует заново научиться самостоятельности (написав это слово, она передумала, дважды зачеркнула неудачный вариант и рядом вывела: "независимости"; именно так, в последнее время она стала слишком зависимой).

  Окончание послания вышло грустным. Глотая горькие слёзы, непроизвольно текущие по щекам, Яна приписала:

  "Надеюсь, мы ещё когда-нибудь увидимся. Не буду лгать, мне с трудом далось это решение, но я уверена, что так будет лучше для нас обоих. Прости, что не сдержала обещание не исчезать бесследно. Яна".

  Добавить через запятую фразу "любящая тебя", рука не поднялась. Ей казалось, что она достаточно поигралась чувствами молодого человека, и оставлять ему напоследок эту чайную ложку дёгтя в виде признания в любви было бы верхом жестокости. Потому она просто поставила точку, сложила лист вдвое и подсунула под тарелку с опавшим омлетом.

  В коридоре она взяла свои вещи (нет, вещи были его, и об этом ей забывать не следует): верхнюю одежду, обувь, тихонько повернула язычок замка на входной двери и с тяжёлым сердцем вышла в парадное, где быстро оделась и спустилась вниз.

  У подъезда стояла машина с зажжёнными фарами: чёрная иномарка с тонированными задними стёклами, сияющая лаковыми боками. Явно очень дорогая. Яна попыталась обойти её сзади, когда автомобиль вдруг сдал немного назад, преграждая путь. Опустилось стекло с водительской стороны, и легко узнаваемый скрипучий голос окликнул девушку по имени.

  - Саша? - она внимательнее всмотрелась в бледное мужское лицо с острыми чертами.

  - Собственной персоной, - он расплылся в волчьем оскале и кивком головы указал на соседнее сиденье. - Решил побыть сегодня твоим таксистом, не против?

  Она собиралась возразить, действительно собиралась и даже открыла рот для произнесения категорического отказа, ведь пообещала же себе быть самостоятельной (точнее независимой, как написала Славе), но язык отчего-то сболтнул иное:

  - Конечно, очень мило с твоей стороны.

  - Не слишком уж обольщайся, - весело отозвался Саша, с интересом поглядывая на неё, удобно устроившуюся в салоне, отделанном дорогой кожей и деверевом. Пахло внутри здорово - успехом и богатством, это она поняла сразу, а вот объяснить не смогла бы. - На самом деле, водитель из меня дрянной. Люблю скорость, знаешь ли. Итак, беглая пташка, куда путь держим?

  - В центральную больницу, - с неким отвращением в голосе проинформировала она, вслушиваясь в монотонное рычание двигателя и стараясь не смотреть на приборную панель, усеянную россыпью ярко светящихся кнопок. - Тут недалеко, сейчас через двор, потом налево и прямо на перекрёстке...

  - Милая леди, я знаю дорогу. Вырос в Энске, если помнишь, - перебил он, с визгом шин срываясь с места и бесстрашно мчась по заметённому снегом двору. Видимо, о скоростной езде он упомянул не для красного словца. - Не хочешь обсудить кое-что?

  Яна бездарно скопировала излюбленный Славин трюк: вопросительно изогнутую бровь. Получилось не так уж изящно, будто у неё нервный тик или что-то вроде того.

  - Я думал, поговорим о тебе и Славе, о том, как нехорошо вот так вот бросать парней, как гадко ему будет утром. Или лучше обсудим...

  - Саша, скажи мне честно, сколько людей тебя до смерти ненавидит? - она скрыла за бравадой истинное отношение к его степени вовлечённости в её судьбу. И откуда ему всё известно?

  - Охо, - горько рассмеялся он, - тебе сложно представить такое число. Хотя я не слишком откровенен с окружающими. С клиентами - да, она сами приходят ко мне с вопросами, и я даю им ответы, за редким исключением, конечно. Есть темы, которые я никогда не затрагиваю. Не уличаю супругов в неверности. Не берусь излечить людей от зависимостей или болезней, мне это не по силам, в чём я охотно признаюсь и направляю людей по адресу, где им действительно помогут - к врачам и специалистом с соответствующей квалификацией. И я не называю дату смерти, никому и никогда, даже приблизительных прогнозов не делаю.

  - Считаешь, что это может спровоцировать их? Я имею в виду, заставить жить по программе?

  - Нет, дело в другом, - голос его оставался спокойным, между тем, длинные худые пальцы забарабанили по рулю, отбивая истеричный такт. - Я знаю, каково то знание на вкус. Возможности увидеть во сне собственную могильную плиту я не пожелал бы и злейшему врагу. Это страшно: ведать и сидеть со сложенными руками, не в силах ничего изменить. Но довольно о грустном. Есть у меня один человек, которому я могу довериться.

  - Это женщина? - наобум предположила Яна и неожиданно для самой себя попала в точку. Увлекшись разговором, она не заметила, что они прибыли на место.

  Саша кивнул, откинул голову назад, наваливаясь на кожаный подголовник, и забормотал в потолок:

  - Эйприл - так её зовут, она американка. За глаза я её зову Майкой, ну вроде как по аналогии: апрель - май. Чудесная девушка. Красивая, умная, живая. У неё лицо в форме сердца - так любит говорить она и меня заставляет - а щёки и нос в веснушках, которые я просто обожаю. И всё это безобразие окружено мелкими рыжими кудряшками. По-настоящему рыжими, я хочу сказать. У неё в прямом смысле костёр на голове, и в ветреную погоду, стоит ей выйти на улицу, телефон пожарной службы раскаляется от количества вызовов. Она не говорит по-русски, я почти не понимаю её каркающего английского с техасским выговором, однако же, нам удаётся общаться. Видишь ли, у Майки талант, обратный моему - я вижу многие вещи, она их забирает. При этом абсолютно ничего не испытывает, то есть её мои видения не мучают, она их различать-то не умеет, вроде как посмотрела наискучнейший фильм, зевнула, отёрла слезящиеся глаза и забыла. И мёртвые мои (как дико это прозвучало! Яна поёжилась) ей совсем не докучают. Зато я отдыхаю. Всегда, если она рядом. Смекаешь, к чему я клоню?

  Девушка вспомнила кружевные струйки радужного дыма, испускаемые кожей, что так стремились улизнуть от неё к Славе и тот опьяняющий контроль над своими способностями, который она ощущала лишь в его присутствии. Так вот в чём причина - у него дар, обратный той силе, что сжирает изнутри её тело?

  Саше не требовался ответ, он всё прочёл на её лице и расслабленно выдохнул, понял, что объяснил доходчиво.

  - Как думаешь, часто существо вроде нас - особенное существо - встречает подобного человека? - продолжил он свой наталкивающий на определённые мысли допрос. - Вот, что я тебе скажу на это: встретить это чудо небес можно единожды. И если будешь разбрасываться подарками судьбы, крошка вселенная может и отомстить. Цени того, кто этого заслуживает.

  - Ценить? По-моему, здесь речь идёт об использовании. Ты прости, что я это говорю, но лично для меня твоя история прозвучала как... - она замолкла, подбирая подходящее слово, - грубо, в общем. Всё выглядит так, будто ты пользуешься этой девушкой, отдыхаешь в её обществе, за её счёт наслаждаешься тем, чего лишен от рождения. Иначе выражаясь, это паразитизм.

  Мужчина выслушал её с вежливым вниманием, после чего ровным голосом возразил:

  - Все мы живём за счёт других, в отношениях не бывает благодетелей и ярко выраженных потребителей. Я могу дать ей благосостояние, любовь, заботу, нежность. В ответ прошу лишь ласку и некоторое уединение. Я ни к чему её не принуждаю, не заставляю круглосуточно находиться рядом - выбор за ней, за нами обоими. Так что с паразитизмом ты переборщила, у нас всё сугубо добровольно. Ты поэтому ушла от Славы? Боишься им пользоваться?