На новый, 1947 год весь лагерь был украшен «творениями» японских умельцев. В бараках японцы поставили ёлки.
Антонина удивлялась: они и Новый год отмечают? Её хороший знакомый, доктор Ёсикава, пояснял, что через пять лет после реставрации Мэйдзи, точнее с 1873 года, Япония перешла на Григорианский календарь. И отмечает новогоднюю ночь вместе со всеми. А так как праздничных игр и новогодних обычаев у японцев очень много, то традиционный Новый год по лунному календарю «поделился» со своим собратом. И теперь они, японцы, весело и творчески отмечают оба: григорианский — «большой» и японский — «маленький» Новый год.
Услышав их разговоры в приёмном покое, к ним вышел и «господин Исида».
С того памятного дня, как Антонина накричала на него — ну ладно, не накричала, произнесла «отповедь», — он старался на глаза ей не попадаться.
Тут, однако, не выдержал.
Вышел и «сел на своего любимого конька» — стал рассказывать об обычаях Ямато. Переводчик сбивался, подыскивая понятные для Тони слова. Но она многое вынесла из этой беседы. Её впечатлило изменившееся лицо «Полковника», когда он, полуприкрыв глаза набрякшими, тяжёлыми веками, погрузясь в себя, как бы даже «пел», рассказывая. Тонечка душой уловила огромную, терзающую и мучающую этого сильного человека тоску по родине.
Его любовь и великую преданность Японии.
Нечто большое и трагическое вдруг повисло в воздухе.
Доктор молчал.
Молчала и Тоня.
«Полковник», посмотрев на них, порывисто встал, извинился, что прервал их беседу, и ушёл к себе.
Тоня тоже поблагодарила доктора и ушла.
А дома она делилась с дочерьми тем, что узнала.
— На Новый год они готовят «моти». Это такие клёцки из пропаренного клейкого риса. В деревянной плошке один человек их смачивает водой, а другой перетирает деревянным молотком. Такие… лепёшечки получаются. Главное даже не есть их, а готовить.
Григорий Сергеевич смеялся:
— Процесс важнее результата, да?
Тоня, подумав, сказала:
— Они же только рисом и живут, как мы — хлебом. Полковник сказал… Не делай такие глаза, пожалуйста, да, я уже лучше к нему отношусь. Мне кажется, я его даже жалею…
— Тось, так что тебе твой «Полковник» сказал? — улыбался Григорий Сергеевич внезапной смене настроения Тонечки.
— Не мой — твой. Он сказал, что в древние времена всем чиновникам жалование выплачивали этими… коку риса.
Девочки повалились на пол от смеха — «коку риса»! Вот мама сказала! «Коку риса» — какая скороговорка!
— Ну это мера веса была. Прекратите вы, — притворно сердилась мама Тоня. — И ещё богатство у них тоже всегда рисом определялось. Золотом, конечно, тоже, но рис главнее! И эти моти…
Но девочки уже скакали по комнате, взявшись за руки, как в «польке», и пели:
— Кокуриса, кокуриса! Тётя Мотя, тётя Мотя, подбери свои лохмотья!
Вот что им расскажешь? Да ладно, они так тяжело, так страшно жили, пусть хоть теперь повеселятся. Слава богу, Мусенковы не голодают, девочки ожили.
— Да погодите вы! Я недосказала ещё! Эти «моти» складывают попарно и сверху привязывают мандарин, на счастье. Мандарин у них называется «дайдай», — упавшим голосом произнесла Тоня, предвидя последствия.
А они и не замедлили наступить.
«Дайдай» просто доконало Веру и Лизу. Вера спесиво выступала по комнате, как будто держа мандарин в руках, а Лиза бегала за ней, кланялась по-японски и кричала:
— Дай! Дай!
А Григорий Сергеевич хохотал, на дочерей глядючи. С такими и театра не надо!
Вот тем и закончились попытки Тонечки поделиться новыми знаниями про японский Новый год.
А ей так хотелось открыть дочерям своё удивление, что настоящий японский Новый год приходился не на середину зимы, а на раннюю весну. Когда появляется в Японии первая новая трава и новое солнце так ласково пригревает, рождая новые надежды. И ещё подумалось Тонечке о развесёлом русском празднике — Масленице, справляют его аккурат в японский «старый» и «малый» Новый год… Уж нет ли какого родства между этими рубежами жизни народной?
Как же красиво говорил мрачный «Полковник, господин Исида». Удивительно слышать такие поэтичные слова от сурового воина.
Ещё он рассказывал о первом «новом письме», которое все пишут «самому главному человеку» в жизни каждого в пятнадцатый день первого лунного месяца, когда отмечают первое полнолуние нового года.
Пятнадцатый день первого лунного месяца… Боже мой, как красиво и таинственно звучат эти слова, хоть и не очень понятные, но влекущие. Тонечка никогда не слышала о лунном календаре, но её живое воображение нарисовало полную луну, весеннюю ночь и… как там сказали ей? Любование луной… Странно, непривычно звучит. Но какая во всём этом звенит чужедальняя романтика! Тонечка была от природы впечатлительна и мечтательна, но жизнь безжалостной пятой старательно и упорно давила-гасила в ней эти искорки. А тут подпитываемые новым взглядом на старую жизнь всполохи поэзии упрямо затеплились вновь…
…И ведь эти боевые офицеры японской армии все поголовно умеют мастерить такие тонкие вещицы почти что из ничего, из мусора и чепухи, могут строить такие красивые дома из дерева или кирпича, могут изящно выполнить любое рукотворное задание, что им дано. Странные люди…
«Рукодельные» — снова вспомнила Тонечка слова Евлампия Петровича.
Что ни говори, этот Новый год прошёл весело.
И в лагере тоже.
Выступал оркестр, запускали большого воздушного змея, играли в игры.
Антонина сама-то не видела, она никогда не заходила в жилые помещения лагеря.
Но однажды доктор дружески пригласил её в «приёмный покой». Привычно прихватив переводчика, она перебежала через двор, недоумевая, зачем он её позвал. В помещении Антонина увидела всё тех же двоих: доктора и «господина Исиду».
Последний выглядел весьма необычно для себя. Был оживлён.
Тоня заметила и низенький столик, что тогда стоял в «покоях» «господина Исиды».
А на столике — Тоня не поверила своим глазам — лежало сделанное из бумаги огромное человеческое лицо без черт. Без носа, глаз и рта. Белое и гладкое, как яйцо. При взгляде на него становилось немного не по себе.
После обычных приветствий Антонину через переводчика пригласили принять участие в традиционной новогодней забаве — «фукуварай».
«Господин Исида», чуть улыбнувшись, сказал, что он заметил, мадам неприятно глядеть на пустое лицо. И добавил, что «нопэрапон» (людей-оборотней) в Японии представляют как раз так — без лица.
— Давайте вернём этому «оборотню» человеческий облик? — предложил он.
И доктор выложил на стол вырезанные из бумаги две брови, два глаза, нос и рот.
— Это непросто и очень смешно, — сказал «господин Исида». — Вы так можете играть с детьми у себя дома.
— Что же в этом смешного, — возразила Антонина, чувствуя некоторое раздражение: за кого её принимают?
— О, уверяю Вас, и непросто, и смешно, оттого что играют с завязанными глазами. Вот, посмотрите.
Переводчику завязали глаза и посадили перед столиком. Он брал на ощупь части лица и укладывал на пустой овал. То, что у него выходило, вызвало приступ безудержного смеха у Тонечки. Она с трудом сдерживалась, чтобы не смутить игрока. Лицо на столе кривлялось в шутовской гримасе. Так комично, что и нарочно не придумаешь!
Доктор тоже смеялся, прикрывая рот рукой, а «господин Исида» выглядел довольным. Он сказал что-то переводчику, и тот, поклонившись, снял повязку с глаз. И… остолбенел, глядя на дело рук своих. Он был так растерян, что теперь громко смеялись все.
— Это подарок Вашим детям к празднику, — сказал «господин Исида». — От всех офицеров нашей… колонии.
Тонечка была рада и польщена внимательностью японских «подопечных». Она поблагодарила всех такой светлой улыбкой, что ей заулыбались в ответ. Переводчик собрал детали «головоломки» в бумажный пакет и вручил Тоне.
Распрощавшись, Антонина Степановна поспешила домой — порадовать девочек необычной игрой.
Стоя у окна приёмного покоя больнички, «господин Исида» смотрел ей вслед.
После каникул Вера и Лиза носили смешную головоломку в школу. Игра приобрела популярность.
И через несколько лет новое поколение детей продолжало играть в нечто подобное. Только игру слегка переиначили. Приспособили для школьных условий. Тетрадный лист складывали вдоль и одну половину его разрезали на три части так, что части можно было открывать и закрывать, как дверцы. Суть игры была в том, что при «закрытых» двух нижних частях один из игроков рисовал голову. Любую. От кого угодно.
Потом закрывал верхнюю часть.
Второй игрок, который не знал, от кого голова, раскрывал среднюю часть и рисовал туловище, продлив линии ног на третью часть. Закрывал свою часть и передавал третьему.
Тот, не видя ни головы, ни туловища, но ориентируясь на намётки ног, эти ноги и пририсовывал.
Потом торжественно открывали весь рисунок и — падали со смеху при виде того чудища, что выходило! Эти рисунки одно время были так популярны, что учителям приходилось останавливать урок и делать крепкое «внушение» игрокам. Играли так от Приморья до Урала. Везде, где работали, восстанавливая разрушенную страну военнопленные японцы.
Новогодние праздники миновали. Началась новая четверть. Девочки были рады — вынужденное безделье их тяготило.
Учились Вера и Лиза хорошо. И впервые за шесть лет были счастливы.
Этот маленький домик в одну комнату принёс измученной семье Мусенковых желанную передышку. Советская Гавань стала для них тихой гаванью спокойствия и нормальной семейной жизни. Давала душевное равновесие и возможность накопить силы перед дальнейшими бурями и штормами, что непременны в бушующем океане жизни.
Январь 1947 года был очень холодным, обычная температура зимы минус 15–17 градусов теперь держалась на минус 30. Пробирало до кости. Лучше всех морозы переносили тепло одетые японские офицеры. Истощённые бескормицей жители Совгавани пробегали по делам рысцой. Как говаривал Евлампий Петрович: «Мороз невелик, а стоять не велит».
Пришёл долгожданный японский «маленький» новый год. Время выступления «совгаваньского самодеятельного филиала театра Кабуки». Так Григорий Сергеевич шутливо именовал старания «подопечных» поставить какую-то известную классическую пьесу. С настоящим Кабуки совгаваньскую труппу «артистов» роднило только то, что и там, и тут — в лагере — женские роли исполнялись мужчинами. В настоящем Кабуки — юношами из семей потомственных актёров, а тут… уж кто был. Да ещё то, что актёры выступали в театральных масках.
— Тося, наши «артисты погорелого театра» зовут нас завтра на спектакль. Все пойдём, да?
— Конечно. Девочки уже извелись. «Когда?» да «когда?», особенно Лиза. Она как узнала, что там всё больше танцы будут, так места себе не находит.
Назавтра, принарядившись, Мусенковы, во главе с Григорием Сергеевичем, отправились на новогоднее представление.
Вечером дома произошёл следующий обмен мнениями.
— Ты, Лизка, как хочешь, но я больше не пойду! Калачом меня туда не заманишь, всё!
— Вер, ну они же так интересно выступали. Необычно очень. Как тот офицер, ну что несчастную девушку играл, как он приседал, как веером обмахивался, как руками… не махал, а вроде изгибал их, как резиновые. А тот, злодей! У-у-у, какую ему маску соорудили! Страшную! И так же он раскорячивался на сцене… Просто как паук!
Лиза очень похоже показала, как именно раскорячивался в полуприсяде «страшный злодей». Как высоко заносил ногу, прежде чем шагнуть. Внезапно она превратилась в испуганную девушку из пьесы. И изобразила её куда более достоверно, чем давешний «актёр».
— Вот так надо было.
Вера поразилась, как это Лиза так скоро усвоила приёмы японских «мимов». Действительно, «девушке» именно так и нужно было двигаться на сцене.
— А что, Лиз, тебе правда понравилось?
— Да.
— И ветры их нюхать тоже понравилось? Да?
Действительно, у японцев, даже у «белой самурайской косточки», не считалось зазорным «испортить воздух» или рыгнуть. Европейцы, впервые столкнувшиеся с этими «допущениями» японского этикета, обычно бывали несколько… ммм… шокированы. Как, впрочем, теперь и Мусенковы.
Хотя, следовало признать, артисты постарались. И имели заслуженный успех, не в последнюю очередь обеспеченный работой многочисленных лагерных «костюмеров и декораторов». Свою лепту внёс и оркестр. Можно было сказать, что Мусенковы сегодня лицезрели плоды полугодового напряжения творческих усилий всего лагеря целиком. И были единственными «сторонними» зрителями. Сами японские офицеры, без сомнения, получили колоссальное удовольствие от спектакля. Но ещё большее — от его подготовки. Однако вряд ли скоро они отважатся на вторую пьесу. Впереди весна и лето — время напряжённого труда. Зимние праздники закончились.