А жизнь в лагере для военнопленных японских офицеров шла своим чередом.

Они старательно и много работали на заготовках леса, стройках города и в иных местах, откуда приходила разнарядка. Сам «господин Исида» никуда на работы не ходил, его обычным местопребыванием был тот кабинет в больнице. При ней формально он и числился. Но дисциплину в лагере держал железную.

Тоня удивлялась такой готовности японских офицеров исполнять то, что им приказывают. Ей даже казалось, что японцы получают здесь от плодов своего труда несказанное удовольствие. Если посмотреть, как они возводят деревянные «теремки» вокзалов или кладут кирпичи новых зданий на Приморской улице.

И вот что странно — вовсе не помышляют о побеге.

Ежедневно отряды японцев выходили в сопки заготавливать лес для лесозавода. Конвоиров при загототрядах было всего один-два человека, скорее для порядка, чем для пресечения побега, потому что из лагеря пленные японцы не убегали.

И не пытались.

Ни один человек.

Ни разу.

А почему?

И то, что окружающая местность была — море, лес, сопки, болота, только часть ответа.

Существовал свой секрет. Чисто японский.

Лагерь был построен по большей части для офицеров. А по их законам чести — при опасности пленения — офицерам следовало пойти дорогой «правильной смерти», совершить «сеппуку».

По самурайскому кодексу «бусидо» предписано всегда лучше смерть, чем позор и презрение. Хотя стоит признать, что прибегали к этому, ужасному на европейский взгляд, действу лишь в крайних случаях: или полное поражение в бою, или вас окружила вражеская армия и собирается взять в плен, где будут пытать и унижать. В таких случаях «харакири» или «сеппуку» даже могут оказаться лучшим вариантом, ведь тогда тебя ждёт лишь быстрая и относительно безболезненная смерть. Но это, как показала практика, только в теории.

В действительности же — под рукой Григория Сергеевича теперь был целый лагерь офицеров. Как он уверил себя — презревших эти средневековые правила. Презревших, но и стыдившихся того.

Как хотите, но казалось Григорию Сергеевичу, что они вовсе не жаждут вернуться в Японию после пребывания в советском плену.

Они же «потеряли лицо» — так рассуждал он. Но беспокоился очень и ловил мельчайшие знаки — как бы чего не случилось в возглавляемом им лагере.

Пока всё было тихо и спокойно.

До назначения Григория Сергеевича в должности исполняющего обязанности начальника лагеря был другой человек. И при нём дела иногда доходили до смешного, что греха таить.

Русские конвоиры, заторопившись назад в лагерь, «забывали» иногда в горах пару десятков японцев — заготовщиков леса. А потом, обнаружив свою промашку, но махнув на это рукой, запирали до утра ворота лагеря. Вот тогда обиженные и возмущённые японцы сами шли к этим воротам и дубасили в них, требуя впустить их в лагерь.

На следующее утро начинался административный скандал.

Японские офицеры «катали кляузу» на нерадивость конвоиров, ненадлежащее исполнение русскими своих обязанностей по содержанию и охране вверенных им военнопленных!

И особо отмечался жалобщиками пропущенный ужин. Ну, это уже вообще форменный конец света!

Однако с приездом Григория Сергеевича подобные инциденты прекратились. Жизнь в лагере пошла-покатилась в своём размеренном и предписанном ритме. Рабочий день японцам был установлен распорядком. А вечера принадлежали им безраздельно.

Они завели свой оркестр и усердно репетировали старинную пьесу в собственном «театре» по типу Кабуки. Нижние чины и обслуживающий японский персонал мастерили костюмы для представления.

— Гриш, а ты не того? Не слишком с ними мягок? С «подопечными» нашими? Ты что, обязан учитывать календарь и их японских праздников тоже? В праздники они что? Не работают? Вот же, на тебе! Оркестр, театр японский завели, ничего себе — трудовой лагерь для военнопленных! Трудятся с театром… и под музыку! Только не в праздник, ни боже мой!

Так сердилась Тоня.

— Военнопленных офицеров, Тося. Ты не злись, ты пойми, тут не солдатский лагерь, тут не унтер-офицеры, тут потомки самураев у нас. И, знаешь что, я побеседовал кое с кем…

— С «господином Исидой»?

— Нет, он со мной выходит на разговор только по работе и разнарядкам. Да, ещё если об истории или литературе — он эти темы любит. Чуть малейший повод, сразу заводит о древности и культуре Ямато. Видел я эту культуру, да и ты видела, тьфу ты, господи, не с фасада, с задов… С задов голых и видели. На Сахалине. Вспомнить противно. А фасад у них такой изящный: самураи, гейши, стишки… А что они творили? В Китае и на Сахалине? Я тебя спрашиваю? Что! Как говорил Суворов? «Вежлив бывает и палач».

— Гриша, не заводись, уймись ты. Да, я понимаю. Вежливые-вежливые, а сами опыты медицинские на живых китайцах делали, людей миллионами убивали. Я понимаю, о чём ты. Фашисты они. Вежливые такие фашисты. Вежливо так иголки под ногти загонят или кожу с живого снимут. Но всё равно не заводись. Они теперь под твоей рукой. И с тебя спросят, если что.

— Тось, я не завожусь. Но и ты не путай. Военные преступники содержатся в особых лагерях. У нас только боевые офицеры собраны. И — верно говоришь — с меня спросят. Да… Вот отсюда и пляска… Они тут все самураи. Ты слушай-слушай, мне один человек рассказал. Объяснил, что наш «контингент» между собой себя иногда величает… как это… нечто вроде «живые мёртвые». Вот и думай, что они выкинут, какую свинью мне подложат…

— Гриш, не смеши меня. Хороши «мёртвые», скачут, как козлы, вечерами — гогот в бараках! Шутки шутят, как подростки. Друг другу на плечи залезают и скачут самураи наши, прости, Господи. Театр, опять же, этот! Веселятся они от души, Гриш.

— Думаю, оттого они так и скачут, что конец видят. А лагерь наш им — жизненная отсрочка смерти.

— Да не выдумывай ты всякие ужасы. Спи. Отстроят своё и вернутся домой на родину, эту… как сказал? Ямато. И всего дел-то. А ты выдумываешь трагедии какие-то, как у них в пьесе их… Отработают в сытости и тепле и вернутся домой. К себе.

— Кстати, Тось, у них праздник важный скоро. Они нас на своё представление зовут.

— С девочками?

— Ага, всех.

— Вот придёт праздник, там и решим. Всё, спим…

И уснула Тонечка, Антонина Степановна.

А Григорий Сергеевич всё крутил в уме мысли.

Размышлял о странной природе человека.

Вот, казалось бы, хорошие люди «его» японские офицеры. Иной раз ведут себя — ну чисто дети.

А ведь в душе каждого стоят три заслона. И не пробьёшься через них. Нет такого средства.

Первый заслон — самурайский кодекс. Человек — ничто, а честь — всё.

Григорий Сергеевич честно пытался разобраться в путях и законах самурайского «кодекса». Но выяснил только, что в зависимости от ситуации один и тот же поступок может быть и честью, и бесчестием.

И часто даже узы товарищества не удержат от того, чтобы один «друг» другому голову мечом не снёс! Вот же, за сущую безделицу, за слово, взгляд, за то, что случайно оказался свидетелем возможного, только возможного (!) проявления слабости…

Выходит, дружбы у них в нашем понимании — нет, а есть только иерархия: сложная система подчинения и обязательств.

Странно-то как. И широты душевной нет и в помине.

Как там «господин Исида» стишок процитировал… «Душа, узкая, как полочка»?

Всё верно, так и есть.

Переводчик ему, Григорию Сергеевичу, перевёл значение слов, что, по идее, должны быть нашим обычным «спасибо»: «Мне очень неприятно, что теперь я вам обязан…» Вот что ему переводчик сказал. Вот фраза обыденной вежливости.

Неприятно им быть обязанными, понимаешь! Ну и в чём тут благодарность?

Ладно, традиции и устои у них особые, островные. «Полковник» ему тезисно историю Японии излагал.

…Жили они на своих островах, закуклились маленько. Вроде как на поселении жили — не сбежишь никуда. И стояли над ними удельные князья. Как водится, князья дрались вечно, всё власть делили. А простые самураи, чтобы выжить в этой бесконечной мясорубке, научились без рассуждений полностью подчинять себя своим сюзеренам.

Душу подломили. Внутрь себя ушли. Стали эгоистами и от нормы отошли.

Чуть чего — животы себе вспарывают, чтобы честь соблюсти.

«Гири»! Честь!

А какая честь в фашизме?

Вот и второй заслон.

Если все поголовно — эгоисты и слегка не в себе, то выходит — они целый народ националистов? Фашистов по сути своей, перед которыми другие народы — и не люди, а так, говорящие скоты?

Гитлер тоже подобное внушил немцам.

А император Хирохито — японцам.

Ну, может, и не только он. Как там принято говорить о коллективной ответственности? «Правящие круги»?

И устроили эти «правящие круги» семь кругов ада китайцам. Миллионами их убивали.

Переводчик рассказывал, он до призыва с семьёй жил возле рудников. Так их японские власти эшелонами туда китайцев свозили и в рудник спускали, чтобы работали.

А наверх никого не поднимали. Только кидали туда еду, жалкие подачки. И грозили, если «на-гора» ничего выходить не будет — пустят отравляющие газы.

Сколько там тысяч полегло под землёй?

Переводчик ещё странный стишок прибавил. Ну, не стишок, замечание вроде. Критика тех крайностей, что в японском народе уживаются. Это один их старинный поэт сказал, Кёрай по имени.

На ум Григорию немедленно с поклоном явились строки:

Вишнями любуется, но меч под рукой… Вот таковы они, самураи.

А что теперь? Теперь общие оценки количества людей, убитых японцами в Китае, разнятся. Но речь уже идёт о паре десятков миллионов, если не больше…

Григорий поморщился.

Даже и ему, даже и теперь, когда столько прожито, перевидано — вот просто трудно совместить окровавленные горы трупов и этих его сегодняшних «подопечных», заглядывающих на него, русского белого богатыря, как детишки малые…

«Стоп», — оборвал себя Григорий.

А Нанкинская резня в 1937 году? 300 тысяч населения тогда японцы под нож пустили. Говорят, убивали безоружных китайцев. И ещё говорят, на улицах города тогда царило изощрённейшее насилие, просто садизм. Мало убить, им поизгаляться ещё было нужно…

Вот где их честь, а?

Честь!

Самурайская честь! Это она допускала.

И никто из самураев тогда себе животы не резал. Китайцев они тогда в упоении резали! А у нас на Сахалине?

Григорий Сергеевич завозился на постели, не в силах совладать с собой. Память безжалостно преподносила жуткие картины ночных убийств на границе.

«Тихо, — опять цыкнул на себя Григорий Сергеевич. — А то Тоню разбужу…»

Рассуждал дальше. Итак, кодекс «бусидо» удобно устроен, как на шарнирах — подгибай его, куда князю надо.

Отдельный самурай — немного съехавший эгоист без намёка на благодарность или понимание другого, того, кто рядом. Эдакий человек-меч.

Как «господин Исида» рассказывал? «Правильная смерть» самураю важнее жизни?

Из таких сложилась и вся нация жестоких и бесчувственных эгоистов.

Они не могли не поддержать все идеи Гитлера.

Так. С двумя заслонами разобрались.

А третий заслон — «великая Япония», чёрт!

Всё вокруг завоевать, местных вырезать и «царить»!

Вот «великая идея»! В ней величия столько же, сколько и чести! Ни грамма нет!

Хорошо, идём дальше.

А если всё пошло наперекосяк? Ресурсов нет, тихоокеанский флот разбит, союзник — Гитлер — тоже разбит и отравился у себя в бункере, крыса, а император и этот, имперский высший военный совет, безоговорочно капитулируют?

А на закуску — извольте бриться!

Император их Хирохито вдруг сообщает своей «высшей нации» сверхчеловеков, что он отрекается даже от своей «божественности»!

Каково?

Вот что это будет в глазах потрясённого потомка самураев?

Крушение это для него.

Полный слом его жизненных принципов.

И жить ему, самураю, после подобного нельзя. Ведь Япония проиграла, рухнула его маниакальная вера в превосходство японской нации, вера в «божественность» императора, идея «великой Японии».

И ещё до кучи — американский генерал у них становится главным правителем!

Этот, Дуглас Макартур. Распорядитель судеб, чёрт, союзничек… Двух бомб атомных не пожалел, сбросил на мирные и капитулировавшие города…

Что они, самураи, сделали в ответ? Да уж наделали, просто средневековье какое-то!

Бессильное отчаяние…

«Отпрыски хороших семейств» сели на площади Токио перед императорским дворцом. Сели все в белом, с белой повязкой на лбу. Черти же! И по сигналу — тысячи их совершили самоубийство, «сеппуку». Вся белая площадь в один миг стала красной от крови.

Что же, чужих не щадят, своих — тоже!

Как это они пилотов-камикадзе… А? Выдумали же такое! Лётчики-полётчики в один конец!

Но вот же черти! Пилотов-добровольцев оказалось в три раза больше, чем самолётов…

Спешили умереть за «великую Японию», что ли?

А массовые самоубийства в их генералитете? Не перенесли капитуляции, понимаешь…

И ещё Григорий Сергеевич думал о том, что ему объяснил «господин Исида»: об обычае ритуального самоубийства «вослед» — «дзюнси», когда вассалы совершали «сеппуку» после смерти своего сюзерена.

Не придёт ли в голову «набедокурить» и «его» японцам теперь, после самоубийства в Японии их командиров? Его, Григория Сергеевича, по головке за то не погладят, если проглядит.

Ох, провались ты!

Одна «армейская белая косточка» у него в лагере.

Самураи, черти их подери!