С больничкой этой у Антонины была связана неприятная история, заставляющая её внутренне сжиматься от стыда за своё поведение. Правда, эту неловкость она допустила по незнанию — не знакома была Тоня с японскими обычаями.

А дело было так.

В первую неделю своей работы, когда смущение от новизны естественным образом сменилось некоторой самоуверенностью, что она всё уже знает, Тоня решила сама «сбегать» в больничку, предложить доктору «принять» медикаменты по списку, а на самом деле — познакомиться. Доктор — везде знакомство необходимое, особенно когда обе дочери простыли при переезде.

Решила, ну и побежала. Переводчик был при ней. Какие тут проблемы?

В свои тридцать три Тонечка была как куст пионов в июле. Пышно расцветший и сверкающий свежестью лета.

Причёску «корону» она сменила на «корзинку» на затылке. Корзинка из кос тяжело оттягивала голову назад, придавая статной Антонине царственности. Мягкость и округлость её движений радовали глаз, вокруг неё был ореол доброты и женственности. Но при этом проглядывала эдакая «изюминка», пикантная живость характера, интригующая, притягивающая и чарующая.

Грубость и Тонечка — вещи несовместимые. Поэтому Тоне всегда и везде легко и естественно удавалось расположить к себе совершенно разных людей. И важную театральную даму в Ворошилове, и старого поселенца-учителя в поезде, и местных в Молдавии, а теперь вот — японцев. Все попадали под обаяние её натуры.

Итак, найдя предлог познакомиться с доктором лично, Антонина впорхнула в больничку.

В приёмном покое никого не было. Не обращая внимания на кучку обуви у порога, Антонина пролетела дальше.

Кабинет доктора? Шагнула в отворённую дверь и застыла на месте.

В маленькой комнатке, на чисто вымытых, просто отполированных досках пола лежали циновки. Стоял низенький столик, на нём Тоня заметила удивительную деревянную доску для какой-то игры. С двух сторон от столика как-то на пятках сидели два человека.

Один был в белом халате. Доктор.

Другой — довольно крупный, незнакомый Тоне японец. Короткий седой «бобрик», круглые очки, аккуратные усики, офицерский мундир без знаков отличия. Его начальственная важность и ясно ощущаемая внутренняя сила, казалось, заполняли собой всю комнату. Подавляли.

Незнакомец держался прямо, «как аршин проглотил». Он спокойно сидел, уперев руки в колени, и с высокомерно-скучающим видом ждал, когда его противник сделает свой ход.

Доктор, который тряс небольшой мешочек, резко выкинул кости. Он сидел на гораздо большем расстоянии от столика, спиной к двери. Сосредоточенный на игре, доктор не заметил появления Антонины. Со вздохом разочарования старичок глянул на выпавшие кости и, униженно согнувшись чуть не пополам, придерживая одной рукой рукав халата, чтобы не нарушить расположение камушков на доске, сделал свой ход. Тут, подняв глаза на своего визави, он увидел в лице того — нечто.

Обернулся.

Оба теперь смотрели на Тоню.

В такие моменты замечаешь всё.

И то, что оба сидящих на блестящем чистотой полу игрока были в белых носках.

И то, что Тоня, забежав с улицы, оставила туфлями следы осенней непогоды на этом безупречном полу.

И то, что переводчик потому задержался, что разувался у порога, и теперь спешил к ней.

И то, что старенький доктор несколько испуган.

И то, что тот, другой, пристально глядит на неё, залившуюся краской от смущения и неловкости. Глядит узкими щёлочками черных глаз, более похожих на провалы в пропасть. Породистое лицо его ничего не выражало.

Этот страшный человек бесстрастно глядел на неё или сквозь неё?

Оба японца вдруг оказались на ногах, стояли перед ней. Доктор — чуть согнувшись, тот, другой — величественно и непринуждённо.

Переводчик сказал что-то (Тоне показалось, прозвучало её имя), получил ответ и перевёл:

— Доктор Ёсикава счастлив познакомиться с вами. И представляет вам полковника, господина Исиду.

Оба японца склонили головы. Здоровались.

Антонина тоже кивнула. И умоляюще глянула на переводчика. Тот затараторил что-то, видимо, рассказал о деле, что привело заведующую хозяйственной частью сюда и прервало столь занимательную игру.

Доктор кивнул, соглашаясь, и жестом пригласил Антонину пройти в первую комнату.

Второй и не думал идти с ними. Он ещё раз изящно поклонился, теперь в прощании. Тоня опять кивнула. И вышла, чувствуя на себе тяжёлый взгляд.

Быстро пройдя с доктором на склад и передав ему под расписку медикаменты, Тоня убежала к себе.

И расплакалась.

Надо же так опростоволоситься!

Забыть, что японцы разуваются в помещении.

Запачкать такие чистые полы!

И этот человек, кто он? Почему так важно и высокомерно ведёт себя?

Антонина еле дождалась вечера. И узнала от мужа, что познакомилась с самым главным из японских офицеров лагеря.

Григорий Сергеевич не был особо доволен «ляпом» жены, но и не ругался, понимал, что так вышло случайно. Но попросил впредь быть осторожнее и сдержаннее.

— Гриша, а что это за полковник? Он держит себя на целого генерала.

— Тося, конечно, он не полковник и никакой не «господин Исида». Но мы согласились так его звать. А его настоящее имя и звание — тебе это знать не нужно.

— По нему видно, что он знатного роду, перед ним доктор просто пресмыкался.

— Тоня, пойми, тут у них свои порядки. И всё своё. И повара, и врачи, и начальство.

— Что? Что ты говоришь, Гриша! Это ты у них начальство!

Григорий Сергеевич помолчал. Подумал.

— Тоня, «Полковник», этот «господин Исида», здесь, в лагере, вроде самого главного генерала. При нём и его «штаб» есть. Из офицеров. Он получает от меня распоряжения, но сам распределяет, куда кому отправляться, сам вершит свои порядки, и только, — Григорий Сергеевич поднял палец вверх, останавливая возмущение жены, призывая её к молчанию. — Только есть обязательное условие: работы все выполняются точно и в срок, в лагере тишина и порядок, никаких происшествий. Вот такие дела. Ты пойми, они же не просто взяты в плен в бою, они оказались сданными нам в руки их собственным императором Хирохито. Их собственным генеральным штабом. Приказом о безоговорочной капитуляции от 14 августа 1945 года. И Квантунская армия, и их Экспедиционная армия в Китае на территории Советского Союза не воевали. Хотя могли, конечно. Но японцы завязли в Китае и не дошли до нас. А иначе, — тут Григорий Сергеевич передёрнулся, — иначе воевать бы нам не только на западе с Гитлером, но и на востоке с миллионной японской Экспедиционной армией, и с семисоттысячной Квантунской армией. Понимаешь? Китайская народная армия им не дала того сделать. Не пропустила их на север Китая к нашим границам. А теперь, когда японцы сдались нам, они будут на нас работать. Строить. Восстанавливать. Добывать лес и на рыбных промыслах. Работать везде, куда их повезут. Сама же видела, одни женщины и старики в материковой части СССР. Так пусть теперь немцы и японцы пленные работают! А «Полковник» нам только в этом помогает. И пусть будет так.

Антонина переживала.

Но справилась. Стала осмотрительнее и умнее.

Однако «Полковник, господин Исида» не давал о себе забыть. Когда по делам службы Антонина бывала то здесь, то там, случалось, как из-под земли он вырастал перед ней. Всегда утончённо вежливый, он довольно низким для японца голосом осведомлялся, всё ли идёт в хозяйственной части по плану, не нужна ли его помощь.

При этом он никогда в глаза ей не глядел. Смотрел мимо собеседницы. Лицо его всегда оставалось бесстрастным.

Антонина отвечала через переводчика, что всё идёт как надо. Благодарила за внимание к делам хозяйственной части. Покланявшись друг другу, как два болванчика, они расходились по своим делам.

Но Тоня шестым чувством понимала, что неспроста «господин Исида» столь любезен. В его присутствии, обычно живая и весёлая, Тонечка как-то подбиралась. Что-то неприятное и особенное — и тянуло ей душу, и сковывало по рукам и ногам. А «господин Исида», скорее всего, тоже это чувствовал. И, по всей видимости, его такое положение вещей не радовало. Но он упорно продолжал свои «визиты вежливости».

Тоня жаловалась мужу:

— Ну что он — как проверяет меня…

— Да наплюй ты, Тось, — говорил Григорий Сергеевич, — человек должен порядок держать, вот и держит.

Не могла Тоня рассказать мужу, что углядела она нечто иное в чёрных и невыразительных глазах «господина Исиды». Какие-то сполохи тёмного огня мерцают в них, когда он нарочито небрежно задаёт свои обычные вопросы, привычно глядя как бы сквозь неё. Теперь Тоня старалась лишний раз из своей конторы или склада не выходить.

Через несколько недель её «затворничества» величественный «господин Исида» внезапно появился у неё в каморке.

Дело было в том, что японские офицеры были, как сказал в поезде Евлампий Петрович, «рукодельны до чрезвычайности». И наладились они мастерить куколок. Вернее, ёлочные украшения. Из простой соломы и лоскутков, из серебряных обёрток от чая, из всякой мелочи могли они «слепить» волшебство! Человечка или зверушку, или вообще непонятно что, но красиво! И нарядно. Да ещё покрывали клеем, жидким стеклом, на манер лака, чтобы держалось лучше и блестело притом. Лучше заводских игрушек казались они Тоне.

И вот эти украшения японцы сдавали ей на склад.

Такая была договорённость: они тешат душу, мастерят, но пойдёт это на Новый год, на школьную ёлку.

В очередной раз принесли игрушки. И вместе с тем японцем, кто обычно сдавал ей ёлочные украшения, перед Тоней теперь стоял и «господин Исида». Антонина нервно приняла партию украшений. Офицер сдал игрушки, ушёл. Но «господин Исида» медлил.

Обычно в своей «конторе» Тоня обходилась без переводчика. Не было его и теперь.

И у Тони сдали нервы. Она вышла из-за стола и, в упор глядя на «господина Исиду», гневно выпалила:

— Что вы ходите за мной! Я — мужняя жена, и ваше поведение просто неприлично! Перестаньте!

И добавила, уже на полтона ниже, своё любимое:

— Уймитесь…

Он всё понял. Блеснув глазами, быстро поклонился, вышел. И с тех пор более Антонину не смущал. Иногда она ловила его косой взгляд, когда они с Григорием Сергеевичем шли домой мимо больнички. Но с тех пор этот взгляд уже потерял свою власть над нею.