Утром паровоз шёл по «однопутке» по таким впечатляющим местам!

Глядя окрест, Тонечка подумала, что слово «живописные» ничего не стоит по сравнению с картинами, разворачивающимися перед её глазами.

Железная дорога, круто свернув на восток, как будто прорезала насквозь сопки и гряды невысоких гор, ныряла в чёрные коридоры под кряжами, пробегала по насыпям, по бесконечным мостам и мостикам. Казалось, дорога была прорублена казацкой саблей в теле этой гористой местности, где не найти ни одного километра ровной поверхности.

Паровоз плавно тянул состав вверх-вниз, свистя, объезжал гористые склоны или тоннелями проходил горы насквозь. Изгибался. Из окна часто можно было увидеть или сам паровоз, или хвост их поезда.

Шёл состав неспешно. Местность не позволяла разогнаться. Иногда он останавливался, стоянки были разной продолжительности. Потом рывком трогал с места.

Всё можно было рассмотреть.

Гигантские насыпи возносили вагоны над перепадами между подножий лесистых гор. Вдали было видно, что в основном горы покрыты хвойными лесами. Но у насыпи, где поработали лесорубы, прочищая путь для железной дороги, успели прорасти берёзы. Они кудрявой бараньей шкурой покрывали спуски к насыпи или от неё, вниз, вниз. Берёзы стояли так кучно, тесно, сияя золотом осенней листвы, что хотелось высунуть руку и на ходу погладить их по солнечным головкам.

По рассказам отца Тоня знала, какую беду могут принести с собой эти нежные деревца. Бывало, казаки переселенцы, вырубив часть тайги под поле, неожиданно сталкивались лицом к лицу с плотной берёзовой порослью, которая мгновенно «выскакивала» на пашне. Тонкие прутики маленьких берёзок стояли стеной. «Хоть косой коси»!

Их и косили.

Кузнецы ковали особые, необыкновенно большие и крепкие косы для берёзовой напасти.

И тут, по просекам, Тоня видела ту же картину. Маленькие берёзы стремительно замещали срубленные лиственницы и кедры. Смотреть из окна вагона — приятно, а как в дальнейшем с ними воевать?

Иногда мосты через мелкие речушки как бы подпирали подножия гор. В одном окне вагона нависала лесистая гора, в другом — провал в речку. А насыпь бежала по прислонённому к горе длинному мосту, как по приставной полке.

Иногда каменистые склоны чуть не «лезли» в окно вагона. Было страшновато, так близко поезд «тёрся» возле скал, грозящих обвалом. На горизонте встали высоченные хребты Сихотэ-Алиня.

— Гриша, мы что, в горы поедем?

Возле них остановился сухонький старичок интеллигентного вида. Он давно прохаживался по вагону, внимательно поглядывая в сторону Мусенковых.

— Вы позволите? Я смотрю, вы тоже «от Пивани до Вани». Тоня глянула на Григория Сергеевича, кивнула.

Старичок представился Евлампием Петровичем. Поведал им, что он — преподаватель в ремесленном училище Совгавани.

— РУ 13, три года назад организовали на базе Завода № 1.

— Как кстати, — обрадовалась Антонина. И после ответного представления ему попросила: — Расскажите, пожалуйста, как у вас со школами.

— У нас есть школа, — степенно промолвил Евлампий Петрович. — И учителя в ней тоже хорошие все. Я думаю, — тут он со значением поглядел на Григория Сергеевича, — думаю, всё у вас будет хорошо. Отлично, значить. Я не спрашиваю, по какой надобности вы к нам едете. Мне и так всё ясно. По казённой… А вы, уважаемая Антонина Степановна, совсем не беспокойтесь, ничего не бойтесь, значить. Народ у нас особый. Не простой народ наш. Но он хороший, душевный, значить, народ. Кто сам много перестрадал, мил человек, — обратился Евлампий Петрович внезапно опять к Григорию, — тот справедливость, значить, выше всего и ценит. Как и сердечное к себе отношение. Доброту, значить. — Произнеся эти загадочные и туманные слова, старичок резко сменил тему. — Я тут краем уха услыхал… Вы думаете, мы в горы помчим? Нет. Мы, значить, приближаемся к замечательному месту — Кузнецовский перевал. Там мы уйдём, значить, под горы! Под Сихотэ-Алинь. Пробивали этот тоннель в 1944–1945 годах. Длина его, значить, четыре сотни метров. 413, если желаете знать точно. Когда пробивали его, перекрыли, значить, дамбой одну из проток реки Хунгари! Что же, и тоннель теперь зовётся — Кузнецовский. В честь Арсения Петровича, значить.

В ответ на вопросительный взгляд девочек Евлампий Петрович пояснил:

— Начальник он был. Изыскательской партии. Помер, значить, в ходе строительства и упокоен там же. У восточного портала тоннеля этого. — Старик помолчал, как повспоминал чего. Потом продолжил: — Простой деревянный крест, значить, поставили. А рядом, такую, — тут он показал руками в воздухе, какую, — беседку деревянную. Там дорожная охрана, значить, в непогоду ховается. Укрывается, значить. Вон он! Подъезжаем!

Старик, кивнув, ушёл к себе.

А паровоз уже подходил к красиво облицованному серым камнем порталу. По его верху были выбиты ровные цифры «1944–1945». Возле въезда стояла охрана с автоматами. Паровоз, резко загудев, окутавшись чёрными клубами дыма, нырнул во тьму.

…Через время, когда подъезжали к порту Ванино и были «в боевой готовности», опять к ним подсел учитель.

— Чтобы ожидание скоротать, значить, разговорами.

Евлампий Петрович, который, как казалось, знал тут всё и всех, сообщил, что постройка здешнего порта началась ещё в войну, в 1943 году, а в 1945-м подвели железную дорогу.

— А деревянные вокзалы? Как, приметили? — спросил у Тонечки Евлампий Петрович, улыбаясь в усы.

Действительно, Тоня с удовольствием рассматривала хорошенькие маленькие «теремки» деревянных вокзалов на станциях. Вокруг них деловито сновали, видно достраивали, маленькие фигурки.

— Это строят японцы, военнопленные, значить, — спокойно сообщил старый учитель, как бы и не глядя на Григория Сергеевича. — Такие искусники, да-а, поди ж ты, рукодельная нация.

Григорий Сергеевич старался со старичком в беседу не вступать. Полунамёки бесили его. Кто его знает, что это за старик. Может, провокатор какой. Без мыла лезет…

Зря Тося его приветила. Прёт и прёт на рожон старик!

— А вы, Евлампий Петрович, отчего тут — в поезде, а не в училище? — наконец процедил Григорий Сергеевич. — Октябрь, школьный год начался.

Учитель не рассердился, будто ждал этого вопроса. Он пустился в детальный рассказ, пересыпанный бесконечными «значить», о том, как ему удалось «выбить» несколько особенных шлифовальных… или, чёрт его знает каких там, станков — Григорий Сергеевич так и не вник. Главное, теперь эти станки едут в багажном вагоне, а учитель их сопровождает от Комсомольска-на-Амуре. Вывернулся, старая лиса!

Но тут показалось…

— Море! — закричала Лиза.

— Нет, девонька, — поправил её Евлампий Петрович, — пока не море то. Река, значить. Тумнин. Он тут, севернее Ванино, впадает в Татарский пролив. По берегам живут местные — орочи, не слыхали?

Девочки отрицательно помотали головами. А старый учитель продолжал:

— Живут они в «туэдя» — полуземлянках, значить. Да-а… разбросаны туэди ихние по берегам реки. Далеко друг от друга. Живут, значить, орочи рекой. Тут рыбачат, тут охотятся. — Ты, девонька, — вдруг оживился старик, весело подмигнув Лизе, — слыхала, говорят — «шуба на рыбьем меху»? Так эти орочи умеют, значить, себе одежду шить прямком из рыбьей кожи!

Лиза удивлялась, старик учитель ей нравился.

Туман стоял над водой, но не плотный, а волокнистый. Низкий мягкий ореол садящегося солнца в дымке делал всё перламутровым, розовым и голубым. Вид из окна вагона завораживал. Что-то белое качалось на волнах. И вдруг — поднялось и закружилось в воздухе, почти билось в окно вагона. Оказалось — это тучи чаек. Лиза от неожиданности аж отпрянула от стекла.

— Подъезжаем, — уверенно говорил Евлампий Петрович. — Вон в заливе — остров, значить, его по-местному зовут Токи.

— Та круглая тёмная лепёшка? — уточнила Лиза.

— Она. Простой плоский камень. В ширину около двухсот метров, значить. Что сказать, на нём, кстати, лежбище тюленей. Да вы же не охотитесь…

Проводник прошёл по вагону, провозглашая:

— Конечная станция. Ванино.

Учитель распрощался и бодро убежал.

Мусенковы собрали багаж и приготовились выходить.

Вот и прибыли.