Пришла зима.

И тут, на Украине, зимой в школе тоже было холодно, и тут дети сидели на уроках в шубах и пальто. Здание школы было полуразрушено и полностью ещё не восстановлено. Печи не могли нагреть помещение, где крутились и кусались вечные сквозняки.

Вера — «новенькая» — смотрела на одноклассниц со стороны. Какие они разные.

Одни — одеты, как и она сама, бедно. У Веры была старенькая ленд-лизовская шубка серого меха, который весь повылез. Мама велела поддевать шубейку под демисезонное пальтишко на манер душегрейки.

Другие… в классе есть несколько девочек, которые одеты совсем иначе. Вот Ванда, полька — у неё длинное, необыкновенной красоты, меховое пальто, под ним яркие пушистые кофточки. И три подруги её наряжены не менее изысканно и богато. Соседка по парте нашептала Вере, что при немцах эти семьи тоже жили хорошо, работали на оккупантов, вот те их и не трогали, не грабили, оставили им всё их добро в целости.

На уроке Ванда сидит, изящно распахнув шубку, ей жарко.

Однажды Вера тоже попыталась пофорсить — расстегнуться, да учительница прикрикнула на неё: простудишься, мол!

Вера попыталась было указать на Ванду, да учительница замахала руками и сказала:

— Не равняйся, погляди, какая у неё тёплая кофточка.

Вот и делится класс на две неравные части. Дети тех, кто сражается за Родину, и тех, кто думает только о себе.

В Каменец-Подольском свой говор. Странная смесь украинского, польского и русского. И Верочка с Лизочкой довольно быстро «поднабрались» местных словечек и интонаций. Теперь, придя домой, Григорий Сергеевич с удивлением отмечал, что он иногда просто не понимает быстрый «сорочий треск» своих дочурок.

В один недобрый вечер надумал Григорий Сергеевич проверить тетрадки дочек, да и обомлел.

Безграмотность, граничащая с фарсом!

В школе обучали украинскому наравне с русским языком, но и тот, и другой преподавали ужасно. Сразу после оккупации хороших учителей набрать было трудно, вот и писали девочки с ошибками! Хотя какая в том была вина Веры и Лизы? Они не понимали, где писать «и», где «i», а где «ы». Ставили буквы «на удачу», как выйдет. А выходила, как правило, «двойка».

Григорий Сергеевич решил срочно принимать меры. Он положил девочкам ежедневно читать по странице русской классики, а сам нашёл простой выход, знакомый ему по «старой школе». Переписывать несколько абзацев из книг.

Правильно-то оно, конечно, правильно. Да теперь девочкам приходилось делать двойное домашнее задание.

Для школы.

Для папы.

— Гриша, ты уж слишком, полегче книжки выбирай! Вон, обе сидят, плачут.

— А что ты хочешь, Тоня, чтобы они вот на таком сорочьем языке и разговаривали всю жизнь? Да их и в институт-то не возьмут! Будут всю жизнь коровам хвосты крутить!

Тоня хохотала:

— Ну уж ты, Гриша, и хватил! Институт! Они в младших классах ещё! А ты уже разлетелся… Остынь!

Григорий Сергеевич послушно остывал на несколько дней, затем опять, посмотрев на ошибки в тетрадях, принимался за своё.

Да вот ещё удумал — диктанты!

Теперь Вера и Лиза боялись воскресений как огня. Каждый второй выходной отец диктовал им из книжек. Девочки совсем отчаялись: мало им разбирать написание слов, теперь ещё — пунктуация! И они совсем запутались в запятых, двоеточиях и прочей грамматической премудрости, вот точно выдуманной им на погибель! Лизе, она помладше, отец диктовал из совсем-совсем детских книжек, а Вере, ох, доставалась классика.

Горячий Григорий Сергеевич, умевший грамотно писать, как видно, от рождения своего, искренне не понимающий, как можно не чувствовать, что здесь просто обязано стоять двоеточие, возмущался. Случалось, тетрадки на пол швырял в сердцах.

Но потихоньку-полегоньку приладились и девочки. Почувствовали свою выгоду. Теперь их уже всем в классе в пример ставили. Стали и они «чувствовать» запятые и двоеточия.

Григорий Сергеевич нагрузку дочерям существенно снизил, но диктанты продолжал.

То было с письмом. А с разговорным языком лучше не становилось. Даже хуже. Чем дольше Мусенковы жили в Каменец-Подольском, тем ужаснее болтали девочки. Дети, они незнакомый говор ловят на лету. А тут была такая дикая смесь языков…

Как ярился Григорий Сергеевич, когда Верочка, влетев с улицы, начинала выкрикивать маме новости «на тарабарском».

— Вот тараторка! Чисто сорока! Та-та-та! И вот что ты сказала? Повтори правильно, по-русски.

Пойманная властной рукой под уздцы Верочка, норовистая лошадка, обиженно бубнила «правильно». А какой в этом интерес, какой смак? Никакого.

Частенько, бывало, и сам строгий отец смеялся от души, слушая эмоциональный и красочный рассказ дочери, пересыпанный сочными оборотами местной речи, о «важных» школьных происшествиях, о подружках, обо всём на свете.

Лизочка, та была гораздо более сдержанна. Да и меньше она была, покладистее.

Но всё равно прогресс был только в русском правописании и чтении русской классики. Украинское правописание продолжало оставаться для девочек «тайной за семью печатями». Отец тут помочь не мог.

— Ладно, Гриша, ну пусть опять двойка, ну откуда им украинскую грамматику-то знать? Другие с детства говорят и учат с первого класса, а наши — на всём скаку въехали. Подожди немного, Гриша.

Гриша успокаивался, но потом опять взвивался:

— Нет, ну каково? Дочери старшего преподавателя приносят двойки!

— Гриш, а ты о своём авторитете больше беспокоишься или об их знаниях?

Григорий Сергеевич конфузился.

Победа оставалась за женой.