Жди меня, и я вернусь.
Только очень жди,
Жди, когда наводят грусть
Жёлтые дожди,
Жди, когда снега метут,
Жди, когда жара,
Жди, когда других не ждут,
Позабыв вчера.
Жди, когда из дальних мест
Писем не придёт,
Жди, когда уж надоест
Всем, кто вместе ждёт.
Жди меня, и я вернусь,
Всем смертям назло.
Кто не ждал меня, тот пусть
Скажет: — Повезло.
Не понять, не ждавшим им,
Как среди огня
Ожиданием своим
Ты спасла меня.
Как я выжил, будем знать
Только мы с тобой, —
Просто ты умела ждать,
Как никто другой.
Эти строки поэта Константина Симонова прочитала Тонечка в газете. Приняла их как наказ ей, Тонечке. Понимала — это горькое заклинание, мольба солдата, вера его, вливавшая мужество в отчаявшиеся сердца. Колдовство любви в давильне войны.
Давильня… Какая страшная давильня…
Хоть и полегче стало Тонечке и девочкам, когда восстановлен был её статус жены фронтового офицера, но общая скудность и неизбывное горе того времени калечили души всех, давили, сгибали людей.
И припомнилась Тонечке картина, столь привычная для бессарабской осенней поры, когда в большую давильню местные жители корзинами сносили виноград и парами или втроём прыгали и топтались по нему. Сок стекал в жерло упрятанного в землю кувшина…
Да только теперь Тонечка представляла себе весь советский народ, каждого человека, каждую семью — вот как те гроздья винограда в той давешней давильне. Топчутся, пляшут по ним немцы-оккупанты, фашисты проклятые! И не виноградный сок утекает в землю — слёзы и кровь, кровь людская!
Подлые!
Подлые!
Звери!
— Я умею ждать, — шептала Тонечка. — Я дождусь тебя, Гриша, не сомневайся. Мы все дождёмся: и девочки, и я. И будем мы жить дальше, назло врагу, назло бедам! И будем мы счастливы, сильно-сильно! Верь мне, Гриша, так и будет!
В чёрной хрустально-ледяной вселенной молитвы её взвивались огненно-жарким закрученным вихрем и вдруг, в звёздном небе над Землёй, встретились с такими же зароками, которые в то же самое время давал душе своей Григорий Сергеевич. Сплелись горячие токи их чувств и чаяний в одно, стократ усилились в межзвёздном эфире и одновременно отразились в зеркале душ их, единых, хоть и разделённых тысячами километров. Странное спокойствие и уверенность вселив.
Мы выстоим!
Мы всё выдержим!
Мы встретимся, иначе рухнет небо на землю, взорвётся вселенная, погаснет солнце.
Мы встретимся.
Бабушка Катерина покупала на базаре единственную еду, что тогда (кроме рыбы) была доступна в городе. Не удивляйся, мой читатель, глядя со своих современных позиций, еда та была — живые тихоокеанские крабы.
Они легко ловились и не были нужны на фронте. Поэтому-то и составляли практически весь рацион жителей Владивостока в первые годы войны. Катерина покупала краба за небольшие деньги, приносила домой, мыла и варила в чугунке. Потом все садились за стол и, достав краба, разрезали его ноги, вынимали белое мясо.
Питательности в той еде было мало. Одна видимость. Ели-то почти без хлеба. Картофель был редок и дорог.
По карточкам выдавали постное масло, но его Катерина выделяла внучкам по столовой ложке в день как лекарство.
Однажды случилась беда.
Голодная Лизочка полезла за бутылью с маслом и… уронила! Вылилось больше полбутыли, но Катерина уже была не та. Поутих её горячий нрав, сломленный столькими бедами. Она только мягко попросила Лизу, рыдавшую от ужаса содеянного, не убиваться так.
Ничего. Проживём.
Только часто, чаще обычного, доставала Катерина старую засаленную колоду карт и, шепча себе под нос, раскладывала на всех своих. И тайно — на зятя…
Гадала, что было, что есть…
Чем сердце успокоится?
Глядя на сестёр, невольно задумывалась и Тонечка.
Как сильный порыв ветра поднимает пыль, слепит глаза, бьёт в лицо, так и война замутила чистое и плавное течение их жизни.
Перемешались карты судеб всех четырёх молодых казачек Терченок.
Что там впереди?