А что же Григорий?

Пограничники бились.

Бились насмерть. Самозабвенно и решительно.

Бились, потеряв счёт времени.

Румыны организовали переправы через приграничные реки, пытались захватить плацдармы. Но были встречены хорошо организованным огнём пограничников, поддержанных нашей артиллерией.

В бой вступили все: и маневренные группы, и батальоны войск прикрытия РККА, все резервы.

Нашим пограничникам удалось нанести наступающим передовым частям немецких, румынских и венгерских войск тяжёлые потери в живой силе. На многих участках фашисты были отброшены на исходные позиции. Основные бои шли возле железнодорожных и шоссейных мостов через впадающую в Дунай реку Прут.

— Товарищ капитан, приказ… начальника погранотряда. Отходить!

— Как отходить? Тут румыны лезут!

— Отходить! На соединение с частями Красной армии!

— Что с мостом?

— Приказ — взорвать.

И взрывы сотрясли мир.

— Товарищ капитан, товарищ капитан, вы меня слышите? Что с вами? Товарищ капитан!

— Отходим! Отходим! Приказ начальника погранотряда! Все в лес!

Григорий вёл остатки отряда по лесу. Вдруг в кустах раздался тихий свист.

— Приходько, проверь свистунов.

Но уже из подлеска выбирались и бежали к ним молодые бойцы.

— Товарищи, да это же Григорий Сергеевич!

Он узнал своего бывшего ученика из школы младшего комсостава.

— Зацепа, ты? Сколько вас?

— Нас пятеро.

— Идите с нами.

— Спасибо, товарищ капитан! Мы тут маленько заплутали.

— Быстрее, не копайтесь!

Наступал вечер. К группе молодого командира присоединялись совсем ему незнакомые бойцы РККА, отбившиеся в пылу схватки, потерявшие «своих» в кровавой кутерьме. Григорий Сергеевич с пограничниками организовывал эту аморфную массу разнородных бойцов сначала в отделения, потом и взводы. Назначал старших из «своих» бойцов. Каждого присоединившегося лично предупреждал: если идёшь с нами — тут дисциплина железная.

Предупреждал только однажды.

Второго раза не требовалось.

Сборный отряд всё шёл и шёл.

Григорий Сергеевич хорошо знал эту местность по картам. Он преподавал тактику младшим офицерам и часто повторял им слова генералиссимуса Суворова: «Умей пользоваться местностью, управляй счастьем». К тому же за годы службы он сам прекрасно изучил окрестности. Теперь он вёл бойцов по памяти.

Временами рука Григория касалась кармана, в котором лежал ключ от дома. Ключ от того мирного и счастливого дома, где ещё недавно ждала его Тонечка, где бурно и радостно скакали вокруг него его девочки…

— Так было и так будет! Будет! Я тебе это обещаю, слышишь, Тоня!

А пока он, Гриша, сохранит этот ключ. Этот талисман. Он приведёт его к Тосе! Они встретятся, иначе и быть не может.

Но сейчас перевес оказывается на стороне захватчика. Надолго ли?

* * *

На станции Тонечка поражалась, что вот вовсю грохочет война, режут русских людей, а железная дорога — как будто вне времени и событий. Вот — паровоз, вот — вагоны, станция, кипяток. А вокруг кричат и стонут, рыдают и молятся обезумевшие люди.

Всё вокруг Тонечке казалось диким и нереальным. Она обмерла внутри и как будто смотрела на себя со стороны. Чувства прекратились. Это был шок.

Но она сделала, что была обязана.

Собирала других, бьющихся в сухой истерике женщин, их детей, помогала забираться в товарняк, позаботилась о воде. Велела всем мамам написать имя и фамилию их детей на лоскутке или тряпочке и нашить на платья или штанишки. Когда все занялись делом, то немного пришли в себя. Между женщинами пошли разговоры о том, что непременно через день-два врага выдворят с нашей территории и все вернутся домой. Ведь никто из беженцев ничего и захватить-то с собой не успел.

— Вот увидите, завтра-послезавтра мы отобьём гадов, война кончится, вернее, перейдёт на землю агрессора! Наши войска разобьют врага на его территории! И мы вернёмся, — так толковали жёны пограничников и красноармейцев, уезжающие от границы в товарняке всё дальше и дальше от границы.

Под мерный стук колёс в полуоткрытых дверях вагона мелькали леса, степи, перелески, виноградники. Нарядный летний день придавал событиям прошлых суток ещё больше нереальности.

«Это дурной сон, кошмар, — думала Тонечка, — вот сейчас я проснусь. Вот сейчас…»

Но поезд шёл зелёными полями, шёл под синим небом, колёса стучали на стыках, дети не плакали, притихли и удивлённо смотрели на мать, шептавшую что-то сухими губами. Кажется, молитву…

Настала ночь. Поезд шёл всё быстрее. Быстрее, подальше от границы… Тут только Тонечка позволила себе подумать о муже… Его судьбе…

«Его уже нет, — сказал в ней жёсткий сухой голос, — он первым принял удар. Он храбро бился, он исполнил свой долг. Он погиб. Тебе придётся дальше жить без него».

Но Тонечка спокойно и твёрдо не согласилась.

— Это неправда. Он жив. Я знаю. Знаю точно. А ты, — сказала она голосу, — ты — уходи.

И он ушёл, а Тонечка обняла измученных девочек и задремала.

Под полом вагона в отчаянии бились колёса: «Вой-на, вой-на, вой-на, вой-на…»

Но Тоня не слышала их приговор. Ей снилось, что уютно пылает на столе лампа, что нет никакой войны, что скоро с дежурства вернётся Гриша, и они будут пить чай… А в кроватках дремлют доченьки, и надо припевать над ними, как певала над нею, маленькой, её мама… И во сне пришли из мирной жизни к Тонечке слова колыбельной:

«У-сни, у-сни», — соглашались колёса эшелона, спеша увезти прочь от войны обездоленных, потрясённых и насмерть испуганных советских женщин, детей, стариков.

Бесприютных беженцев теперь.