В половине пятого сэр Уильям и Патрисия встретились с инспектором Найтом на углу Белгрейв-плейс и Итон-сквер.

Альфред Саттерфилд поджидал гостей в той же самой комнате, что показалась Патрисии похожей на художественный музей. Он приветливо улыбнулся:

— Моя дорогая мисс Кроуфорд! Сэр Уильям! Очень рад!

Он перевел взгляд на их спутника, и аристократическая внешность молодого человека, по-видимому, произвела на него благоприятное впечатление. Однако приветливая улыбка недолго продержалась на лице банкира: стоило сэру Уильяму представить инспектора, как тут же стало заметно, что хозяин дома не испытывает великой радости от этого знакомства. Тем не менее он предложил всем расположиться в углу комнаты, где под сенью пальмы с веерообразными листьями стоял овальный чайный столик, вокруг которого были расставлены несколько стульев с подлокотниками и мягкими сиденьями.

— Весьма удивлен появлением полиции в моем доме, — с недовольством произнес банкир, — тем более без предупреждения.

— Эффект неожиданности в нашей работе бывает весьма полезен, — весело сказал Найт.

— Мне, по счастью, ваши методы неизвестны, — сухо отозвался Саттерфилд. — Поскольку вы явились ко мне домой, а не в банк, могу предположить, что ваш визит связан с моим увлечением.

— В какой-то мере — да.

— Полиция интересуется искусством? Весьма похвально, — саркастически заметил банкир.

— Только если предметы искусства являются объектами кражи.

— Кажется, я поторопился с похвалой… Тогда мне непонятна ваша цель — у меня ничего не пропадало, а все предметы в моей коллекции приобретены законным путем. Я собираю образцы британского искусства, в основном пейзажную живопись; у меня имеются Тернер, Уилсон, Констебль[13]. Вам эти имена знакомы?

— Разве что констебль, — простодушно отозвался Найт.

Банкир посмотрел на него, почти не скрывая презрения, и сказал:

— Я так и думал.

Инспектор, с тем же простоватым выражением на лице, повернулся к стене, к которой были прислонены несколько картин. На одной из них была изображена во весь рост гречанка, чьи идеальные формы угадывались под бесчисленными складками ее одеяния. В углу вместо подписи стоял значок — нарисованные несколькими линиями аптекарские весы.

— А это не похоже на пейзаж, — полувопросительно заметил Найт.

— Я помогаю некоторым современным художникам, — объяснил банкир с неохотой.

— Чтобы будущим коллекционерам было что коллекционировать?

— И чтобы самим художникам было чем питаться! Я устраиваю аукцион в поддержку их творчества. Это работы, которые я отобрал.

— Вот эта, например, чья? — полюбопытствовал Найт, указывая на гречанку.

— Ее автор — Руперт Грегсон, — нетерпеливо бросил Саттерфилд. — Прошу перейти к делу, инспектор. Что вас ко мне привело? Неужели кто-то ограбил Национальную галерею?

С легкой улыбкой он посмотрел на сэра Уильяма и Патрисию, как бы приглашая их оценить его шутку.

— К счастью, нет, сэр. Однако, возможно, вам известно из газет об убийстве на Фредерик-стрит.

— Я не читаю криминальную хронику, — пренебрежительно отмахнулся банкир.

— А я читаю! — раздался голос, в котором слышалась живая заинтересованность.

В гостиной появилась Лорейн Саттерфилд. Она выглядела восхитительно: изящное домашнее платье, легкий румянец на холеном лице, волосы уложены в замысловатую прическу. Найту пришла мысль, что ее изысканная красота — тоже в своем роде произведение искусства.

— Там описаны такие кошмарные подробности — у меня прямо сердце останавливалось! — взволнованно продолжала красавица. — О, добрый вечер, сэр Уильям, мисс Кроуфорд! Надеюсь, вы-то слышали об этом жутком, кровавом преступлении?

— Лорейн, ты нас отвлекаешь, — остановил ее банкир и величаво повернулся к Найту: — Постарайтесь быть кратким, инспектор. Я человек занятой.

— Инспектор? Вы из полиции? — глаза женщины расширились от любопытства. — Вы расследуете это убийство?

— Верно, мэм.

— Вы уже нашли убийцу?

— Еще нет. Поэтому я здесь.

Вторую фразу инспектор добавил с расчетом: ему захотелось немного сбить спесь с банкира. И он успешно этого достиг.

— Неслыханная дерзость! — прогремел Саттерфилд, так что Патрисия испуганно съежилась. — Вы, кажется, не отдаете себе отчета, с кем разговариваете! Вы полагаете, что убийцу можно искать в моем доме?!

— Разумеется, нет, сэр, — не дрогнув, сказал Найт. — Я пришел к вам в надежде получить сведения, которые могут пригодиться для расследования.

— Не представляю, какие сведения вы надеетесь от меня получить, — процедил банкир ледяным тоном. — В моем окружении нет представителей того мира, с которыми вы, очевидно, привыкли постоянно сталкиваться. Я общаюсь с людьми иного общественного положения.

— Не сомневаюсь, сэр, но позвольте мне объяснить.

— Сделайте одолжение.

— Мы предположили, что убитая женщина могла являться для кого-то препятствием на пути к получению некоего наследства. А поскольку она испанка, то у нас непроизвольно родилась ассоциация с испанским наследством. — Найт заметил, что в глазах Саттерфилда загорелся интерес. — Должен признаться, мы имеем довольно смутное представление об этом понятии. Поэтому возникла необходимость проконсультироваться со знающим человеком, который помог бы определить, стоит ли нам разрабатывать эту гипотезу.

— То есть вас интересует вопрос об испанском наследстве? — уточнил банкир.

— Именно так, сэр. Среди ваших знакомых, несомненно, есть знатоки истории. Не могли бы вы кого-то порекомендовать?

Саттерфилд самодовольно приосанился:

— Что ж, вероятно, я и сам мог бы вас просветить. Правда, я занимался этим вопросом поверхностно — лишь постольку, поскольку он касался участия нашей страны. Но кое-что я могу рассказать — в общих чертах, разумеется.

— Какая удача! Будьте так любезны, сэр.

— О, инспектор, вы обратились по адресу! — смеясь, вмешалась Лорейн Саттерфилд. — Альфред рассказывает об этом всем подряд, он целыми днями изучает это испанское наследство. Я бы еще поняла, дорогой, если бы это было твое наследство, но ведь оно испанское!

Сэр Уильям, Найт и Патрисия вежливо заулыбались. Банкир нахмурился:

— Ты позволишь мне ответить инспектору, Лорейн?

— Разумеется, дорогой. Я не буду мешать. Тем более что я слышала все это уже не раз.

Безмятежно улыбнувшись, красавица отошла в другой конец комнаты и уселась на оттоманке у окна, прихватив по дороге какую-то брошюру.

Найт рассчитывал, что Саттерфилд не упустит случая покрасоваться своими знаниями, тем более перед прелестной юной гостьей. И его расчет опять оправдался — банкир неторопливо, как бы припоминая, заговорил:

— Во второй половине семнадцатого века Испанская империя, помимо территории самой Испании, имела огромные владения. Ей принадлежали современные Бельгия и Люксембург, часть Нидерландов, а также земли в Италии и Новом Свете. Карл II Испанский, который правил империей в то время, был рожден в межродственном браке и, как следствие, с раннего детства был инвалидом — как физически, так и умственно. Нам остается только удивляться, как, страдая от большого количества болезней, он смог дожить до тридцати восьми лет. Однако иметь детей этот король, естественно, был не способен, а других мужчин в династической ветви, которую он представлял, не было. Вследствие этого Европу волновал вопрос, — темные глаза Саттерфилда расширились, сам он чуть наклонился вперед, и его слушатели тоже невольно подались ему навстречу: — кто унаследует империю после его смерти?

Банкир выдержал эффектную паузу и продолжил, все больше воодушевляясь:

— Карл II был тесно связан семейными узами с двумя европейскими королевскими династиями — австрийскими Габсбургами и французскими Бурбонами. И те, и другие заявляли свои права на испанский престол, и от того, кто из них одержит верх, зависела дальнейшая расстановка сил в Европе. Поэтому в решении вопроса об испанском наследстве искали свою выгоду и другие страны, в том числе и Англия. Попытки разделить огромную империю дипломатическим путем предпринимались еще при жизни Карла II. Однако принимаемые соглашения не удовлетворяли все заинтересованные стороны, а только вызывали новые поводы для недовольства. В результате в 1701-м году, после смерти Карла II, разгорелась война, в которую были вовлечены два десятка европейских государств. Этот крупнейший конфликт мы называем войной за испанское наследство. Сражения велись не только в Европе, но и в Северной Америке — я говорю о войне королевы Анны, в которой нашим противником была Франция. Конец войне за испанское наследство положили соглашения между Францией и Испанией, с одной стороны, и Великобританией, Голландской республикой, Священной Римской империей, Португалией и Савойей — с другой. Эти соглашения составили известный Утрехтский мирный договор 1713-го года.

— Утрехтский мир? «Стакан воды»? — вспомнила Патрисия[14].

— Абсолютно верно, моя дорогая!

— Надо же! — неожиданно подала голос Лорейн Саттерфилд, которая, как всем казалось, совершенно не слушала. — Никогда бы не подумала, что такая милая пьеска связана с какими-то войнами!

Патрисия с дядей смотрели постановку этой пьесы в прошлом году в «Театре Принцессы»[15], и девушка была в восторге. Поэтому сейчас ее покоробило то, что «Стакан воды» назвали «милой пьеской», но она промолчала.

— Искаженная и весьма легкомысленная трактовка исторических событий, — осуждающе заметил банкир. — Впрочем, чего еще можно ожидать от автора-француза, кроме как желания развлечь и рассмешить… Как бы то ни было, в 1714-м году, в дополнение к Утрехтскому были подписаны Раштаттский и Баденский договоры. Однако и после этого страсти по испанскому наследству не утихали еще почти полвека. Пожалуй, это все, что я могу в краткой форме изложить по этому вопросу.

— Замечательно! — воскликнула Патрисия. — То есть я хотела сказать: вы замечательно рассказываете, сэр!

— Надеюсь, я не слишком вас утомил, — важно поклонился ей Саттерфилд, после чего с иронией взглянул на инспектора: — Я удовлетворил ваше любопытство?

— В полной мере, сэр, — кивнул тот.

— Если вам все же необходим эксперт…

— Благодарю, теперь уже нет. Вы убедили меня в том, что вопрос об испанском наследстве не имеет к моему расследованию никакого отношения.

— Ко мне он тоже не имеет отношения, — небрежно заметил Саттерфилд. — Я лишь поделился тем немногим, что помню.

— Не стану более отнимать у вас время, сэр, — сказал инспектор с легким поклоном.

— Вы меня этим обяжете. Мы хотели бы поскорее заняться тем, ради чего собрались: подготовкой к аукциону.

— Кстати, сэр, если во время этого мероприятия вам понадобится полицейская охрана…

— Не понадобится. На аукцион будут приглашены только избранные персоны, и я ручаюсь, что ни у кого из них даже мысли не возникнет что-нибудь стащить. Надеюсь, вы сами найдете выход?

— Конечно, не беспокойтесь.

— О, я забыла в холле папку с эскизами приглашений! — вдруг озабоченно пробормотала Патрисия.

Заметив, что Лорейн, выразительно подняв тонкие брови, смотрит на папку, которая лежит у нее на коленях, девушка добавила:

— Я перепутала — в этой мои учебные работы. Идемте, инспектор, заодно я вас провожу.

— Зачем, дорогая мисс Кроуфорд? — запротестовал Саттерфилд. — Я пошлю лакея!

— Нет-нет, он не найдет! Я сейчас вернусь!

Инспектор попрощался, и они с Патрисией вышли из гостиной.

— Я велю подать чай, — сказал банкир. — Это скрасит наше совещание.

— Прошу простить, — сказала Лорейн, вставая. — Раз уж у нас возникла пауза, я тоже отлучусь на минуту. Мне срочно нужно дать поручение моей камеристке, иначе я потом забуду.

— Не задерживай нас, дорогая.

— Не волнуйся, дорогой!

— Почему вы разговаривали с ним так, словно в чем-то подозревали? — напустилась Патрисия на инспектора Найта, когда они шли по коридору. — Это невежливо!

Тот хотел сказать, что Саттерфилд тоже не отнюдь обласкал его дружелюбием, но сдержался.

— Он достойнейший человек, щедро жертвует на благотворительность! — не унималась девушка. — И к тому же весьма эрудирован, если вы успели заметить.

— Извините, мисс Кроуфорд, — миролюбиво сказал инспектор. — Видимо, это профессиональная привычка — сомневаться в том, что еще не подтверждено.

Патрисия взглянула на него задумчиво и замолчала. Она заговорила, только когда они спустились в холл, и уже гораздо мягче:

— Наверно, эта ваша привычка мешает вам видеть в жизни хорошее. Вы всегда во всем ищете плохое.

— Нет, далеко не всегда и не во всем, — возразил инспектор, с удовольствием глядя в ее зеленые глаза, полные такого глубокого и искреннего сочувствия, что хоть плачь — хоть смейся.

— Мне так жаль! — вздохнула девушка, не слушая его. Она вдруг оживилась: — Знаете что? После того, как вы раскроете это дело, я приглашаю вас в Национальную галерею!

— Спасибо, с удовольствием, — согласился Найт, приятно удивленный.

— Отдохнете душой, когда будете смотреть на Тернера, Гейнсборо…

— … и констеблей.

— Не лукавьте! — рассмеялась Патрисия. — Никогда не поверю, что вы не знаете, кто такой Джон Констебль!

Инспектор насмешливо шевельнул бровью, огляделся и сказал:

— Я не вижу никакой папки.

— Потому что ее здесь нет. Она вот, у меня с собой.

— Так вы обманули достойнейшего человека? — притворно ужаснулся Найт.

— Разве это обман? — удивилась девушка. — Всего лишь невинная уловка, чтобы поговорить с вами наедине. Мистер Саттерфилд получит эскизы на пять минут позже — только и всего.

Найт, сдерживая смех, упрекнул ее:

— Мисс Кроуфорд, разве вас не учили говорить правду?

— Я всегда говорю правду.

— Неужели?

— Да. За исключением случаев, когда можно обойтись без нее.

— Вот как? И много ли, по-вашему, существует таких случаев?

— Достаточно. Вот сейчас, например: зачем мистеру Саттерфилду знать, что мне не понравилось то, как вы с ним разговаривали? Это лишнее. Иногда правду следует придержать, чтобы никому не навредить, не напугать, не обидеть… да мало ли зачем еще! Я думаю, многие честные люди так поступают — это ведь совсем не то, что солгать. Между прочим, сами вы обманули мистера Саттерфилда!

— Неужели?

— Да, вы сказали ему, что убийство Рамоны Дэвис не связано с испанским наследством!

— Это совсем другое…

С верхней площадки лестницы послышался шелест ткани. Оба подняли головы, но никого не увидели.

— Видимо, сквозняк колышет занавески, — предположил Найт, но на всякий случай понизил голос: — Это совсем другое, это называется — тайна следствия!

— Но ведь суть одна и та же?

— Хорошо, не стану спорить, — сдался инспектор, улыбаясь. — Только обещайте, мисс Кроуфорд: со мной вы всегда будете правдивы, без исключений. Не забывайте, что я полицейский.

— Обещаю, — легко согласилась Патрисия.

— Ловлю на слове.

— Сколько угодно!.. Я, пожалуй, пойду?

— До свидания, мисс Кроуфорд.

Когда Патрисия вернулась в гостиную, лакей уже расставлял чашки на чайном столике.

— Я сама разолью чай. Поставьте меренги и печенье в центре, — распорядилась Лорейн.

— Прошу, дорогая мисс Кроуфорд, сэр, — пригласил Саттерфилд. — Давайте приступим. Я только возьму каталог.

Он отошел к украшенному мозаикой секретеру и вдруг громко, негодующе воскликнул:

— Где каталог, Уолтер?!

Лакей едва не выронил поднос:

— Я ничего там не трогал, сэр!

— Безобразие! Я положил его сюда полчаса назад!

— Клянусь, сэр, я даже не подходил к секретеру!

— Так это каталог? — невинно осведомилась Лорейн. — Я подумала, это проспект с какой-то выставки. Он на оттоманке.

Саттерфилд бросил на жену безнадежно-укоризненный взгляд и вздохнул. Лакей метнулся к окну, схватил с оттоманки каталог, отдал его банкиру и поспешил ретироваться. Банкир, успокоившись, присоединился к остальным.

— Это пока только черновой вариант, — сказал он, передавая брошюру Патрисии. — Одна страница — один лот: порядковый номер, имя автора, название работы, ее краткое описание. Позже добавятся еще и фотографии.

Девушка начала перелистывать страницы. Уже на третьей она натолкнулась на знакомое имя: Брайан Шерман.

— На вас, мисс Кроуфорд, я хотел бы возложить важнейшую обязанность, — продолжал Саттерфилд: — перед началом аукциона нужно будет проследить, чтобы таблички с номерами лотов соответствовали номерам в каталоге. Кроме того, вам предстоит записывать имена и адреса покупателей. Надеюсь, вы не возражаете?

— Я уже согласилась на эту кабалу, — улыбнулась Патрисия. — Теперь отступать уже поздно.

— Уверен, вы украсите мое мероприятие одним своим присутствием, — сладко улыбнулся ей банкир.

— Уже заварился, — сообщила его жена, приподняв крышечку чайника и заглянув внутрь. — Надеюсь, все любят с бергамотом? — Она разлила напиток по чашкам и спросила: — А что должна буду делать я?

— Твоя задача — встречать гостей. Это несложно, дорогая, с этим ты справляешься вполне сносно.

Сэр Уильям, чье участие в проведении аукциона (к его удовольствию) не предполагалось, рассеянно прошелся взглядом по каминной полке и удивленно спросил:

— А где же та статуэтка, которая так нам понравилась в прошлый раз? Та девушка в розовом платье?

Лорейн расстроенно поджала губы:

— Увы, наша новая горничная ее разбила!

Пожилой джентльмен сокрушенно покачал головой.

— Неуклюжая деревенская недотепа! — сердито сказал Саттерфилд. — Разумеется, я тут же ее уволил. Причем с такими рекомендациями, что теперь ее возьмут разве что на спичечную фабрику.

— Сейчас так трудно найти умелую прислугу! — посетовала красавица. — Угощайтесь засахаренными фруктами, мисс Кроуфорд, не скромничайте. Я же вижу, что они вам понравились. Это мне прислали на пробу из «Твайнингза»[16].

— Ну, а я буду вести торги, — сказал банкир, возвращаясь к теме «совещания», — а также позабочусь о разных мелких организационных моментах, которые не стоят вашего внимания. Давайте лучше насладимся чаепитием, а затем, моя дорогая мисс Кроуфорд, посмотрим ваши эскизы.

— Я взял его, сэр! Взял! С поличным! При попытке сбыть краденое! Ему не отвертеться!

Такими возгласами, полными ликования, встретил инспектора Найта его помощник.

— Отлично, Лейтон! Рассказывайте…

Через некоторое время дежурный констебль привел Брайана Шермана. Художник вошел в кабинет инспектора с крайне недовольным видом, уселся на стул, откинувшись на спинку и забросив ногу на ногу, и заносчиво потребовал:

— Кто-нибудь здесь объяснит мне связно, за что я арестован?!

— Вы не арестованы, мистер Шерман, а задержаны для выяснения некоторых обстоятельств, — спокойно поправил его инспектор.

— Для меня это одно и то же! По какому праву?!

Найт взглянул на Лейтона — тот выложил на стол перстень с изумрудом и объявил:

— Вы пытались заложить в ломбарде украденную вещь.

— Чтоооо?! — взвился Шерман. — Какая чушь! Это моя фамильная драгоценность!

Инспектор молча вытащил из стола испанский манускрипт. Краем глаза он заметил, как художник напрягся и нервно облизал губы. Найт неторопливо нашел нужный лист:

— Этот перстень — собственность Рамоны Дэвис, женщины, которая недавно была жестоко убита и с которой вы, по вашим словам, были едва знакомы.

Художник мельком взглянул и заявил дрогнувшим голосом:

— Этого не может быть, вы ошибаетесь.

— Сравните сами: все в точности совпадает, вплоть до монограммы на оправе.

Шерман впился глазами в рисунок.

— Может быть, вы все-таки скажете правду: в каких отношениях вы были с миссис Дэвис? — предложил инспектор.

— Миссис Дэвис… интересовалась живописью, — с трудом выдавил художник. — Мы иногда… беседовали с ней об искусстве.

— Думаю, вы знали ее гораздо лучше, чем говорите, мистер Шерман, — проговорил Найт с неприятной для того холодной уверенностью.

— Она… была… моей покровительницей…

Не выдержав немигающего взгляда инспектора, он признался:

— Да, у нас был роман!

— Как давно продолжалась ваша связь?

— Почти два года. Этот перстень… Рамона сама мне его подарила! Ей нравилось делать мне подарки.

— А вам, конечно, нравилось их получать, — не выдержал Лейтон.

— А кому бы не понравилось? — огрызнулся художник. — Сам я себе такое позволить не могу.

— А аренду мастерской в Примроуз-хилл, конечно, оплачивала миссис Дэвис? — спросил Найт.

— Я ее об этом не просил!

Констебль возмущенно запыхтел, а инспектор поинтересовался:

— Вы бывали дома у миссис Дэвис?

— Нет, никогда! Мы встречались у меня в мастерской в Примроуз-хилл.

— Вы знаете, где она жила?

— Да, конечно: на Фредерик-стрит. Мы обменивались записками.

Найт и Лейтон переглянулись.

— Мы не нашли в квартире каких-либо любовных записок, — сказал инспектор.

— Наверно, Рамона их уничтожала, — пожал плечами Шерман. Он явно начинал чувствовать себя увереннее. — Ей вообще нравилось соблюдать некую таинственность — она была особой романтической.

— Как вы узнали о ее смерти?

— Из газет, как и все.

— Известно ли вам: ей кто-нибудь угрожал?

— Нет, ничего такого она мне не говорила.

— Когда вы в последний раз виделись с миссис Дэвис?

— Дайте вспомнить, — попросил художник, возводя глаза к потолку и принимая задумчивый вид. — За два или три дня до ее убийства, точнее не скажу.

— Почему вы сразу не признались мне в вашей связи?

— А какой был смысл? И потом, — Шерман осклабился, — вы же сами видели: когда вы пришли, я был не один… Мы с Рамоной были любовниками, это я подтверждаю. Но это все! Я не знаю ничего, что могло бы заинтересовать полицию. А порочить скуки ради имя достойной женщины, которая к тому же погибла такой страшной смертью…

— Вы можете быть свободны, — сказал Найт после паузы. — Только, прошу, не покидайте Лондон, не предупредив нас. Возможно, нам еще понадобится ваше содействие.

— Разумеется, буду счастлив помочь… Всем, чем могу, — зачастил Шерман, радостно вскакивая со стула. — Обращайтесь в любое время дня и ночи.

В дверях он обернулся и неуверенно спросил:

— Извините… а… перстень…?

— Пока останется у нас, — отчеканил Найт.

— Неприятный тип, — поморщился Лейтон, — и, по-моему, он что-то скрывает.

— Я в этом уверен, — кивнул инспектор Найт. — Но пока нам не в чем его уличить.

— Мы продолжим за ним наблюдать, сэр?

— Да, но только не вы — я приставлю к нему кого-нибудь другого.

— Конечно, мы теперь с ним слишком хорошо знакомы, — приуныл Лейтон.

Инспектор посмотрел на него с пониманием: юный стажер явно жаждал действий — поиска улик, выслеживания опасных преступников, стремительных погонь, хорошо бы даже со стрельбой…

— А как прошел ваш визит к банкиру, сэр? — поинтересовался Лейтон.

— Подтвердил то, что мы и так уже знали: Саттерфилд богат, известен, коллекционирует предметы искусства, занимается благотворительностью, устраивает аукцион в пользу молодых художников. В целом — вполне респектабельная личность, которую трудно заподозрить в связи со скупщиками краденого.

— И все же…? — спросил стажер, предчувствуя нечто значительное.

— Этот человек показался мне неискренним: заявил, что интересуется только английским искусством, а сам прекрасно разбирается в вопросе об испанском наследстве. И рассказывал так увлекательно! Я заслушался. И еще: я видел у него картину Брайана Шермана. А когда спросил, чья она, Саттерфилд почему-то назвал другое имя.

— Солгал! — обрадовался Лейтон.

Инспектор усмехнулся:

— Меня недавно упрекнули в том, что я во всем ищу только плохое. Так что справедливости ради скажу: интересоваться историей — это не преступление. А по поводу авторства картины допущу: Саттерфилд мог просто ошибиться.

Стажер снова приуныл.

— Что ж, подведем итоги сегодняшнего дня, — бодро сказал Найт. — Вы, Лейтон, молодец. Ваш подвиг в ломбарде дал новое направление расследованию, и, на мой взгляд, весьма перспективное. Посмотрим, что покажет дальнейшее наблюдение.

Лейтон зарделся от похвалы, а Найт с серьезным видом продолжил:

— А вы завтра ознакомитесь еще с одной стороной нашей профессии. Учтите: она требует максимального напряжения умственных способностей.

Констебль недоверчиво посмотрел на инспектора и заулыбался, когда тот пояснил:

— Мы с вами поработаем в канцелярии. Пороемся в картотеке, поищем среди грабителей тех, кто склонен к вооруженному насилию. Ведь кое-что мы знаем о нашем убийце: он силен и крайне жесток, и едва ли это его первое преступление.

— Мистер Саттерфилд не слишком тебя эксплуатирует? — поинтересовался сэр Уильям у племянницы, когда оба вернулись на Гросвенор-стрит.

— Вовсе нет, — отозвалась та. — Он принял мои эскизы, так что до самого аукциона я свободна.

— Но тебя что-то смущает?

— Да, — призналась Патрисия. — Он очень умный и образованный человек, и очень любезный, и так позаботился обо мне, и вообще делает много благих дел… Но… меня неприятно удивило то, как он обращается со слугами: накричал на лакея ни за что, выгнал горничную из-за какой-то статуэтки…

— Я согласен с тобой: Саттерфилд вспыльчив. Вероятно, его выводит из себя, когда кто-то нарушает тщательно продуманный им порядок. Он очень организованный человек, любит во всем систему — иначе он не стал бы преуспевающим банкиром.

— Да, но теперь бедная девушка не сможет найти хорошее место! А ведь ему самому даже не нравилась эта злосчастная статуэтка!

Пожилой джентльмен помолчал и загадочно улыбнулся:

— Идем, я тебе кое-что покажу.

Они поднялись в кабинет сэра Уильяма. Там дядя подвел девушку к секретеру орехового дерева, на крышке которого выстроилась его маленькая коллекция — британский лев из белого мрамора и несколько бронзовых статуэток лошадей. Над всем этим главенствовал бюст древнеримского юриста Ульпиана[17]; на цоколе было высечено его изречение: «Предписание права суть: честно жить, не вредить другому, каждому воздавать свое». В детстве Патрисия его побаивалась: ей казалось, что внимательный, исподлобья, взгляд римлянина устремлен на нее, в каком бы месте комнаты она ни находилась. Дяде пришлось объяснить ей, что этот человек был не злым, а даже наоборот, и высшим принципом права считал справедливость.

Сейчас к этим привычным предметам прибавилось кое-что новое — фарфоровая фигурка девушки в развевающемся на ветру розовом платье.

— Хотел сделать тебе сюрприз по поводу окончания первого курса, — пояснил сэр Уильям, — но, как видишь, пришлось раскрыть секрет раньше времени.

— Чудеса! — удивилась Патрисия. — Точно такая же, как у мистера Саттерфилда! Спасибо!

— Не точно такая же, а та же самая, — поправил ее дядя.

— Не может быть! Ты уверен? Ведь ее разбили!

— Уверен абсолютно. Взгляни на ее туфельки: одна светло-голубая, а другая — светло-зеленая. Кроме того, кусочек кружева отколот в том же самом месте, видишь? Вот здесь, справа.

— Поразительно! Как же она оказалась у тебя?

Пожилой джентльмен рассказал о своем посещении антикварной лавки Мелвина Симса.

— Значит, мистер Саттерфилд солгал? — воскликнула Патрисия, ошеломленная. — Тайком продал ненужную вещь, а потом еще и оговорил ни в чем не повинную горничную? Не могу в это поверить!

— Сомневаюсь, что такой состоятельный человек стал бы искать выгоду в подобных мелочах. Хотя, с другой стороны, пенни сохраненное есть пенни заработанное[18]. Так что все же это возможно. Тем более что факты налицо: статуэтка цела, а он солгал. Или же солгала его жена.

— Вы так похожи с инспектором Найтом: он тоже усматривает во всем плохое, — с упреком сказала девушка. — А я не хочу думать, что Саттерфилды способны на такую низость!

— Люди порой совершают самые неожиданные поступки, дорогая, но я вовсе не обвиняю мистера и миссис Саттерфилд в низости, — примирительно сказал сэр Уильям. — Более вероятным мне кажется такой вариант: горничная украла статуэтку и продала. Хозяева уличили ее в этом, но, чтобы избежать скандала, не стали обращаться в полицию, а ограничились тем, что выгнали воровку.

— Этот вариант больше похож на правду, — подумав, согласилась девушка. — И объясняет, почему они солгали: им просто было неприятно об этом рассказывать.

— Тебе все еще жаль горничную?

— Не знаю… А вдруг у нее были какие-то причины? Ей мало платили, а у нее больная мать, маленькие браться и сестры?

Судья в сэре Уильяме, даже будучи на пенсии, не дремал, и поэтому пожилой джентльмен холодно заметил:

— Если эта девушка — воровка, то ей повезло. Мало того, что не попала под суд, так еще и, можно сказать, получила выходное пособие. Я выкупил эту статуэтку у Симса за… впрочем, неважно. Даже если я переплатил — в чем ни минуты не сомневаюсь, — вырученных денег ей хватит, чтобы продержаться пару месяцев.