Очень серьёзно для меня это всё получилось. Думал, что пересплю с тобой, влюблённость пройдёт, и всё. А я весь растворился в тебе и полюбил по-настоящему.

Женечка…

Хочу сказать, что я тебя люблю… Обожаю!

Иногда просто так тихо, нежно и спокойно люблю, ты такой близкий и родной человек для меня. И – одновременно – нереально схожу с ума по тебе. И хочу тебя невыносимо сильно!

Всего три месяца, а я словно целую жизнь возле тебя. Почему так? Может, ты колдуешь или что-то знаешь, чего другие не знают? Тебя всегда мало, а когда чуть больше – боюсь захлебнуться.

Как расстался с Линой, давай по бабам! Самому так плохо было! Кто-то бухает с горя, а я трахаю всё подряд. Хотя ни то ни другое не помогает – теперь я точно знаю. Если честно, только любовь помогает. Это ты меня спасла! Окончательно. А другим не удавалось.

С чувствами нет проблем. Они зашкаливают. А на деле… пока нет. Я стараюсь всё поправить, что-то же я умел до тебя. Надеюсь, получится. Конечно же, мне хочется показать себя, как могу заботиться… Я не о чувствах, а о делах. Иногда меня так накрывает тобой!

Жаль, что мы не встретились раньше. До Лины я другим был – жизнерадостным, лёгким, доверял. А когда столкнёшься с психиатрами, всё катится к чертям. Я всегда был в себе, и психиатрия – не моя история. Сам бы не докатился до такого. Я лежал в психбольнице, потом кардиология. Вот и изменился. Но не утратил же себя? Я такой же хороший и добрый?

Нервный срыв. Сняли с парапета дома. Я не помню ничего, если честно. Помню 18-й этаж, дул сильный холодный ветер… Был трезв, и так сорвало! Сосед снял. Жители дома вызвали скорую. Я тогда квартиру снимал в коммуналке. Те приехали и поняли, что нужно везти меня в психушку. Там я пролежал больше двух недель, пока не пришёл в себя.

Диагноза мне не поставили из-за отсутствия такового. На учёт тоже. Как вернулся в себя, так и выпустили. Видимо, слишком тяжело переживал разрыв с Линой. Это притом что перед срывом я всю ночь провёл с бабой, и вроде всё хорошо было. Наблудился вдоволь, приехал домой – и пошёл на парапет.

Я боялся тебе это рассказывать, вдруг ты подумаешь, что я больной? Если ты захочешь уйти, то уйдёшь красиво, правда? С Линой было всё ужасно. Не бойся, если ты бросишь меня, я не побегу на парапет. Такого больше не повторится.

Может, просто заболею от отсутствия тебя. И сам помру, ты же мой воздух. Хочу татуировку сделать: она меня любит. Ты же любишь меня? А если всё-таки бросишь меня, я отрублю себе руку.

А если серьёзно – возненавижу весь мир, но только не тебя. Знаешь? Я люблю тебя всегда и навсегда. Лишь так я наконец-то узнаю, что такое вечная любовь, правда? Ты веришь в любовь до конца? Ну что ты улыбаешься?! Я же серьёзно! Я до сих пор верю, что она есть.

Часто думаю о тебе. Нет, не часто – постоянно. Про всё. О внешности, от которой я без ума, о голосе. О том, как ты говоришь, что ты говоришь. О том, что ты взрослая – и я вовсе не о возрасте! Всего семь лет, это разве разница! Мне иногда кажется, что ты и родилась такой спокойной и мудрой. Думаю о том, как мы проводим время, о том, что я чувствую, когда мы молчим и ничего не делаем, просто тупо смотрим телевизор, но совсем рядом, и я ощущаю твоё присутствие, отчего очень тихо, особенно в голове. Ты же понимаешь, о чем я?

Или молча бредём по улице и так спокойно решаем купить сметану в обычном продуктовом, если ты сварила борщ и разрешила мне остаться.

Ты моя страсть и тишина. Так громко и тихо с тобой. Я счастлив, осознанно счастлив и бессознательно.

Часто сравниваю вас, и меня начинает трясти от воспоминаний. Есть такое понятие: патологическая несовместимость. Это самое главное, что было в наших отношениях. Просто поняли поздно. Тебя люблю сердцем и разумом одновременно. Там такого не было даже рядом. Любил всем, чем можно, кроме разума. Наверно, это была болезнь, и она казалась неизлечимой и требовала моего смирения, что ли! Какая-то обречённость быть несчастным. Яд, от которого нет противоядия, паралич, парализовавший волю и инстинкт самосохранения.

В психушке врач попыталась ответить на все вопросы, невыносимо мучающие меня. Приятная женщина, мы подолгу болтали с ней. Её увлекали мои воспоминания. Не исключу, я ей был симпатичен. Жень, это смешно, конечно, но я не виноват, что вызываю такие чувства даже у психиатра. Потом, она всего лишь женщина. Так вот, не знаю, права ли она была, сказав, что я переносил отношения, сложившиеся с моими матерями, биологической и приёмной, на Лину.

Первой я стал не нужен ещё в утробе, и при появлении на свет во мне уже было заложено найти новую мать, понравиться, оправдать её выбор и дальнейшие надежды.

Мой опыт после рождения пропитался страхом стать и быть ненужным. Именно поэтому я на протяжении долгого времени не привязывался и не любил никого, защищая себя от потерь.

Жень, моя родная мама не была ни пьяницей, ни конченой. Она была очень молода, а тот, кто заделал ей сыночка, благополучно свалил, даже не помахав рукой. Вроде бы это случилось на первом курсе, и она не хотела огласки, да и аборт делать поздно. Всё ждала, что гадёныш одумается. Она родом из Прибалтики и приехала в Саратов учиться в мединститут. Я тебе говорил, что родился в Саратове? Знаешь, не поэтому она отказалась от меня в роддоме. Думаю, кроме ненависти ничего не осталось в её сердце. Она не смогла бы полюбить меня. Я уверен!

Мне сказали, что родился я не один. Нас было двое. Я сожрал брата в утробе, так как родился гораздо сильнее. С ним изначально было что-то не так. Он умер на третий день. Жаль, конечно! Что я мог понимать тогда?! Три дня от роду, Жень! Ну не делай такое лицо! Это было давно. Может, и не было никакого брата. Хотя ты права! Не было бы – не судачили бы!

Ты хочешь спросить, откуда я всё это узнал? Сам нарыл. Мне было 12. Я случайно нашёл документы, спрятанные на антресолях. Бумажки лежали в коробке из-под конфет и перевязаны атласной лентой. Даже в двенадцать лет я понял, что документы явно важные и их пытались надёжно спрятать. От кого? Конечно, от меня. Что я испытал? Женя, поставь себя на моё место, и тебе всё станет понятно. Это был шок, я до сих пор это помню. Мороз бежал по коже.

Я вдруг нашёл тысячу доказательств, что в документах написана полная правда. Особенно то, как они переглядывались, если я неважно себя вёл! Да вообще все перевернулось в моем сознании. Всего 12 лет! Значит, они могут разлюбить меня, думал я, взять и в один прекрасный день осознать мою ненужность и никчёмность. Они не обязаны меня любить, и их хорошее отношение – всего лишь приятное поощрение за хорошее поведение и учёбу. Я был почти уверен в этом.

Мои новые, а вернее, единственные родители забрали меня в пять лет. Я ничего не помню. Хотя какие-то урывки всё-таки помню. Не знаю, как это делается! Наверно, сказали: вон твои родители! Они потеряли тебя в лесу, долго плакали, а потом нашли пропажу. Беги скорее, они пришли за тобой. Все радуются, все ликуют!

Белобрысый заяц. Так назвал меня папа. Благодаря ему я появился именно в их семье. Как сказала потом мама, когда через несколько лет я узнал эту страшную тайну, шансов покинуть детский дом у меня практически не было. Таких, как я, не брали. Что-то во мне пугало. Я был тощий, несуразный и сильно косолапил. Буратино без длинного носа, вечно с дурацкой улыбкой до ушей и огромными светло-серыми глазами, которые жили своей отдельной жизнью, отображая одновременно всю палитру моих чувств, часто не по делу. Было лето, и вдобавок ко всему я весь покрылся веснушками, а мои волосы выгорели до неестественно белого, словно я альбинос! В целом – не пойми что!

Я выбежал откуда-то и стремительно влетел в залу, где они сидели в ожидании заведующей. Следом за мной нянечка. Она пыталась поймать меня и вытолкать за дверь. А я увёртываюсь от её цепких ручищ и кричу во все горло: «Это ко мне папа пришёл!»

Потом заведующая скажет маме: «Антону повезло. Дай Бог здоровья вашему мужу. Так бы и остался в детском доме, не познав радости иметь родителей».

Отец сразу матери поставил условие: кто выбежит первый навстречу – тот и наш. Мама хотела только девочку. А тут пацан, да ещё какой-то особенный!

Отец обожал меня. Мама, скорее всего, выносила с трудом. Во всяком случае, пока я из гадкого утенка не стал превращаться в симпатичного пацанёнка.

Женя! Я серьёзно. Хватит смеяться! В меня были влюблены все девочки моего класса, параллельного и даже те, кто был постарше. Я всегда нравился девочкам постарше, а позже и зрелым женщинам. Никогда не было проблем, я мог уболтать любую. Просто дар!

Меня интересовал только секс. Да, Женечка, так и было! Меня интересовали только плотские радости, и я обожал делать женский пол счастливым. У меня это здорово получалось. А главное – я ловил от этого огромное удовольствие, это было вершиной наслаждения, когда бабы верещали и клялись в вечной любви, и пожизненный отказ спать с другими мужиками. Я был мастер своего дела, и, главное, я осознавал это, оттачивал своё мастерство на новых объектах, разбивая по пути сердца и разрывая души. У меня было оправдание – я никого никогда не любил.

Женя! Я вот что хотел сказать… Я абсолютно был счастлив! Моё счастье может показаться раздолбайским. Этакое счастье лентяя, что ли. Но раздолбаем я никогда не был!

Я прекрасно учился и закончил школу почти на отлично. Мать настояла поступить на экономический факультет. Сначала колледжа, потом института. А я мечтал или продолжить спорт (с раннего детства играл в большой теннис) и поступить в московский институт физкультуры, либо на медицинский, чтобы стать патологоанатомом. Да, это странно звучит, но мне было интересно. Хотел в криминалистику. Хотя, может, это всего лишь мои юношеские фантазии. Но угодить матери было на первом месте. И мне пришлось отказаться от всего, о чём мечтал.

Одновременно с учёбой работал в Сбербанке. Там сразу поняли, как я не люблю свою будущую профессию, но заметили мой интерес к компьютерам и ко всему, что работает от розетки, и это стало моим самым большим увлечением. После учёбы остался работать на том же месте.

Офисная атмосфера – это было не моё, и я реально маялся. Лишь вечером я становился свободным и счастливым, когда подрабатывал тренером на родном корте. Папа почему-то решил, что я обязательно стану большим теннисистом. Ему хотелось видеть меня крепким, а не косолапым доходягой. Косолапить я перестал, а особым крепышом не стал, как и великим теннисистом.

Жень, тебе интересно? Что-то я разболтался не на шутку! На откровения потянуло. Хочешь, сменим тему? Ну вот что ты опять хитро улыбаешься? Хорошо, поехали дальше.

Не выдержав офисной несвободы, я устроился обычным работником Почты России в службу доставки – за копеечную зарплату. Мать устроила дикий скандал. Это был первый раз, когда я сделал, как хочу я, а не как она. Так моя жизнь определила мое будущее в мире логистики. Я стал свободен от офисных стен.

Меня заметили и подняли за каких-то пару-тройку месяцев до заведующего доставкой. Сам того не желая, я стал замом одной компании, которая работала через почту, – тогда ещё не было курьерских служб в России по типу DHL.

Мне нравилось то, чем я занимался, а не мой статус, и, конечно, легче от того, что мать всё устраивало и она больше не мучила своей моралью и не учила жить.

Зарплату я всегда отдавал маме. Когда она стала слишком большой, по моим меркам, я продолжал основную часть отдавать и немного класть на счёт не в ущерб семье, конечно. Мне ничего особенного никогда не надо было: самую малость – на подарки близким и на свои игрушки: комп прокачать, купить последнюю модель телефона. Ну и все вроде. К одежде я всегда был равнодушен. Несколько маек, пара джинсов, незамысловатая куртка. Мама ворчала, когда видела на мне полинявшую от времени футболку. Отец же хвалил и поддерживал: «Так и должен выглядеть настоящий мужик, а не как баба в тряпьё рядиться». Отец всегда был ближе. Он понимал меня или хотя бы не мешал жить своей жизнью, воспринимая меня таким, какой я есть. Я мог перетереть с ним обо всём, даже о своих девочках.

Он всегда пытался во все вникнуть и дать дельный совет. Откуда он что-то знал? Непонятно. Любил только мать и никогда ей не изменял. Он был гораздо слабее, чем она, но это не делало его жизнь ни хуже, ни лучше. Ему не приходило в голову с ней спорить, и только однажды он твердо решил усыновить именно меня как первого попавшегося на глаза, странного, напуганного ребёнка. Воспринял это как знак свыше. Уверен, он никогда не пожалел о том, что я стал его сыном. Я же был ему безмерно благодарен и всегда считал родным отцом, одним и единственным! Не было другого. Не было, и всё!

Моя жизнь напоминала качели – то вверх, то вниз. Меня никогда не парило, сколько я зарабатываю. Мне должно нравиться то, что я делаю. Всё остальное не имеет никакого значения. Без работы я не сидел ни дня, хоть я и не из тех, кто кладёт свою жизнь на то, чтобы разбогатеть. У меня всегда всё как-то резко. Резко решил уйти с хорошей должности и переехал в Питер, или резко бросил всё и открыл интернет-магазин, или резко вернулся в Саратов и начал писать двоечникам дипломы за деньги.

Понимаешь?! Я никогда не сидел на чьей-то шее и ни от кого не зависел! Сегодня я ем доширак, завтра – стейк в ресторане. Всё это – лишь внешний мир. Кому какое дело! Это моя жизнь! Хотите – принимайте, хотите – нет.

Меня не нужно любить! Тут другое… Вы не любите меня, и я спокоен по этому поводу. А вот если любите, то тогда потом не отказывайтесь от этой любви! Не полюбили изначально – не любите и впредь! Полюбили – значит, любите! Как-то так. Мне это было очень важно. Я бы никогда не полюбил, выпрашивая взаимности. Это не моя история. Но я был уверен: если буду любить, это должно быть сильно, до дрожи, до сумасшествия, обоюдно.

Обычно я держался от двух недель до месяца, пока не пресыщался. Переводил отношения на дружеские и с успехом заезжал в гости по обоюдному согласию, естественно, с ужином и постелью, как без этого. Я уже говорил тебе, что особенно был любим взрослыми барышнями. Только не принимай на свой счёт! Между нами всего семь лет, а там была тяжёлая артиллерия. Я не смеюсь! С чего ты взяла! Кстати, вот с ними было как раз легче всего. Половина из них была замужем, и это немного остужало их пыл. Мне вообще кажется, что у них был сильно развит материнский инстинкт или они были скрытыми педофилками. Я в свои 25 выглядел лет на 17, и их это реально бодрило. Я научился слегка капризничать, и это доставляло им неизгладимые эмоции.

Молодые тёлки меня не вставляли. Глупые, заносчивые. Ещё я терпеть не мог силикон. Нет, конечно, я превозмогал себя, но кайфа не ловил. Мне всегда мерещилось – надави я чуть посильней, и сиська лопнет.

У меня в башке засели те немногие воспоминания с детского дома. Хотя я сказал тебе, что практически ничего не помню, особенно последовательность событий… Так вот! Это было на какой-то праздник. Одна девочка, я очень хорошо запомнил её. Она была чуть старше меня, и у неё не росли зубы. Росли какие-то крошечные, гнилые, вовсе не похожие на зубы. Я помню, как я боялся её, особенно когда она смеялась и оголяла свои пустые десны. Вся большая комната была украшена разноцветными шарами. Вдруг она схватила острую деталь от конструктора и начала бегать, прокалывать шары, которые лопались, издавая страшные хлопки. Скорее всего, с головой у неё были проблемы и гены алкашей.

Я был до смерти напуган, даже немного начал заикаться и долго просыпался ночью и кричал от ужаса. Мне казалось, что она наклоняется надо мной и эти отвратительные десны – совсем близко.

Наверно, от этого я и не терплю имплантаты в груди. Однажды я познакомился с девочкой, по моим меркам, малолеткой, она была даже на пару лет младше меня. Я испытал к ней что-то большее, чем обычно. Мы провстречались целую неделю. Для меня – огромный срок. Опытная женщина сразу потащит в койку, куда, собственно говоря, мне и надо было. Я обнимал эту нимфу и чувствовал – что-то не так. Неужели сделанная? Но я был не уверен. Когда всё произошло, я заметил крошечный шрам вокруг соска. Все-таки не своя! Она пыталась меня переубедить, говорила, что лишь уменьшала грудь. Я мгновенно потерял к ней всякий интерес и больше не отвечал на её звонки. С губами была такая же история. Но здесь было проще, я врал, что не целуюсь. Хотя обожаю это занятие.

Жень, а ты помнишь, как мы поцеловались первый раз? Мне было не оторваться от тебя. Я тебя мусолил больше часа. Видишь, как по-разному бывает! После тебя не то что целоваться, дотрагиваться пальцем не хочется. Даже передёргивает! Посмотрел тут на днях общие с Линой фотки. У меня несколько папок в компе. Поверишь, ничто не ёкнуло! Мне захотелось всё удалить одним махом. Но потом стало жаль. Целых три года моей жизни! Даже сейчас, не любя её, могу с твёрдостью сказать, что любил по-настоящему.

Я часто задавался вопросом, какие мне нравятся женщины. И не находил ответа. Разные! Мне было всё равно – блондинки или брюнетки, даже рыжие. Главное, чтобы любили меня. Были высокие и миниатюрные, полноватые и стройные, как модели. Таких, как Лина, у меня не было никогда. Она была некрасивой и толстой. Я бы никогда не взглянул на неё. Это она выбрала меня, доведя до сумасшествия свою маниакальную привязанность.

Мы познакомились в компании моих друзей, которых, к слову, у меня было немало и среди девочек тоже. С девочками дружить было сложнее. Они норовили залезть мне в штаны, кому-то удавалось, кому-то нет, но на дружбе это не отражалось.

Мы гасились на квартире моего приятеля, пили, орали, о чём-то спорили. Я сначала даже не заметил её. Просто случайно столкнулся пару раз с ней глазами и сразу всё понял. Она словно потеряла связь с реальностью и тупо, не переставая, пялилась на меня. Даже я, приученный к вниманию, почувствовал нечто вроде волнения, вернее, смятения. На меня никто так никогда не смотрел!

Она выпросила у меня номер телефона и написывала тома посланий. Чего только там не было! Это был поток объяснений в любви, клятвы, заверения, что лишь она способна так любить меня и мы обязательно должны встретиться! Я сдался. Она словно просчитала меня и поняла, что самое важное для меня. Меня надо бесконечно любить!

Мы договорились встретиться в маленьком бистро на Петроградской стороне. Я сразу предупредил, что на мели и шиковать мы не сможем. Максимум – кофе с пирожными. Я всегда говорил так, как есть, у меня никогда не было излишней скромности. Спустив все деньги, я мог спокойно заявить: «А теперь гуляем на твои, если есть желание!» Желания у моих взрослых дам было всегда, и они убеждали, что это вполне нормально, я молод, и у меня всё впереди. С тобой я так не смогу, не сумею.

Лина подъехала на роскошной тачке, на такую мне пришлось бы пахать всю жизнь. Мы были практически ровесниками, но она добилась гораздо большего, и для неё это было смыслом жизни. Комплекс некрасивой девочки, решил я.

Она смотрела с обожанием, как фанатик, разглядывала меня и постоянно говорила, какой я красивый и слишком идеальный для неё. Я был олицетворением её мечты. Этакая визуализация грёз. Лина была зациклена на моей внешности. Что было внутри меня, её поначалу не интересовало.

Мы изредка встречались. Она работала в крутой компании, и с бабками у неё не было никаких проблем. Ещё она была высокомерной, все вокруг – лохи и недалёкие. Меня это до поры до времени не касалось, она была в розовых очках и видела только хорошее.

Лина возводила меня на некий пьедестал, уверяя, что я сам не осознаю, насколько крут и сколько во мне потенциала. Целый месяц я убежал её не влюбляться и просто увидеть меня таким, какой я есть. Я признавался в том, что изменял своим девушкам, был с ними эгоистичен и как не любил их. Я предупреждал о нашей с ней несовместимости в мировоззрении, интересах и занятиях. Я всячески старался доказать, что всё, что она видит во мне, это всего лишь её иллюзия. Я был честен с ней, даже слишком. Я не был влюблён в неё.

Мне нравилось, что она харизматичная, умная и по уши влюблённая в меня. Я вёл себя с ней ужасно. Как потребитель. Продолжал гулять с кем хочу, когда хочу и где хочу. Она забирала меня пьяного из разных шалманов, где я тусил, ухаживала за мной, заботилась – поел ли я, выспался, как себя чувствую…

Всё изменилось, когда мы съездили в Нижний Новгород. Это была наша самая первая поездка на все выходные, в которой и состоялся наш первый секс. Я её впервые разглядел как человека, и она мне понравилась. Её внешность, несмотря ни на что, больше не играла роли, как и её мировоззрение и предпочтения. Лина была особенной, как и я. Оказалось, что мы любим одну и ту же музыку. Ну и, конечно же, секс. Она мне позволяла всё. Её похоть и одновременно безумная стеснительность добили меня окончательно. Плюс химия, она точно была. Я смотрел на неё, этакий маленький колобок с пальчиками-сосисками, и ничего этого не замечал. Когда её розовые очки спали, было поздно. Я полюбил.

Стараясь соответствовать той иллюзии, я не заметил, как потерял себя. Лина продолжала меня любить, но уже с союзом «но». В итоге я прогнулся и сломался. Сломался и провалился с позорным треском в её глазах, перед самим собой и перед моими близкими людьми, которые уже давно перестали меня узнавать.

Я оказался не на своём месте, подобно птицам в клетке, которые прежде летали в небе, но были пойманы. Пойманы и не приняты – из-за своей любви к «голодному» небу, а не к «сытой» клетке. Я пожертвовал, как мне казалось, почти всем, но для неё ничем, как считала она.

Я превратился в заложника со стокгольмским синдромом вместо того, чтобы стать для Лины достойным и сильным партнёром, способным отстаивать не только её интересы, но и свои.

Я пытался стать тем, кем не являюсь, и полюбить то, что не понимаю.

Я старался, старалась и она. Но суть нашего фиаско в том, что мы были как те герои в басне «Лиса и журавль». Только я готов был есть из её посуды, а она из моей – нет. Я сокрушался вопросом, как такое могло произойти со мной?! Как я стал тем, кем стал с Линой?!

Я не помню, сколько раз мы расставались, но помню как. Громко и жестоко! Я позволял то, что не позволял себе с другими, но даже в порыве гнева и безысходности я ни разу не сказал ей, что больше не люблю. И на вопрос, почему наши расставания для меня были страшными, отвечу. Она говорила эти страшные слова – не люблю!

Когда мирились, объясняла, что на тот момент слепо верила, что больше не любит меня. Она знала все мои больные места и понимала, что мне легче взойти на плаху, чем услышать: «Я больше не люблю тебя!»

Зачем она так поступала со мной? Наверно, и сама не знала. Ей надо было всё разрушать, а потом на руинах смаковать своё неуёмное влечение ко мне.

Она жила в своих фантазиях. Я жил в реальном мире. Наши отношения были бесконечными свиданиями двух миров, которым не суждено было стать одним целым.

Она думала, что я придуриваюсь, когда говорил, что не разбираюсь в искусстве и литературе. Я талдычил ей, что всю жизнь интересуюсь совсем другими вещами: психологией, философией, точными науками. Она почти поверила и даже стала интересоваться моими книгами, мыслями. Но потом не выдержала. Для неё это было бездушно и глупо. Парировать Эйнштейном вместо известного классика для неё было как-то не так. Её раздражал мой велосипед и мои вечные встречи с велознакомыми. Ненавидела, когда я копался в нём и приходил домой грязный.

Она была в шоке от того, что в музее я подходил совсем близко к картине и что-то там пытался рассмотреть, а не отходил на достаточное расстояние, чтобы оценить мастерство художника.

Меня действительно интересовали детали, мазки, из которых так красиво выстраивался сюжет, а не картина в целом.

Она ненавидела то, что я довольный приходил с работы. Не понимала, как можно любить работу, за которую так мало платят. Тогда я работал логистом в небольшом интернет-магазине. По сравнению с ней я был нищей собакой, и она не могла понять, почему я бесконечно радуюсь, когда, по её мнению, плакать надо.

Мои друзья – это быдло. Её – высокие люди, разбирающиеся в искусстве и другой ерунде. Бывало, что она при своих знакомых пыталась задеть меня.

– Он вас не понимает! Он же не читал классику, у него учебник по физике и анатомии в сумке.

Как я всё это сносил, ума не приложу! Я просил объяснить, что ей не нравится во мне. Ответ был – я быдло из Саратова, я никто, мне ничего не надо в жизни, я рад своему велику, тупым книжкам и коту, которого мне, кстати, пришлось отдать. У Лины неожиданно открылась аллергия на кошачью шерсть! Я уверен: она придумала это, слишком уж я был привязан к несчастному коту.

Поначалу я был тем, кем был – свободным, радовался всякой чепухе, у меня были свои ценности, я ими гордился и не стеснялся их нестандартности. Я не понял, как всё произошло, но помню, как всё начиналось. Меня становилось всё меньше и меньше.

Женя, зачем я тебе это рассказываю? Я боюсь, что ты разочаруешься во мне. Страшно боюсь потерять тебя. Но ты должна знать всю правду. Это очень важно! На чём я остановился? Да…

Я старался её всячески поддерживать, успокаивать после очередного тяжёлого рабочего дня. Я был на хозяйстве. Чинил, убирал и даже иногда готовил с интернетом и с мамой на проводе. Для меня это было равносильно подвигу. Но она не ценила. И это понятно!

В общем, я стал жить ею и для неё. Как ты понимаешь, мне пришлось уйти с любимой работы. Представляешь, до чего я докатился!

Моих друзей Лина не воспринимала. Я должен быть только с ней. Только она сможет из меня сделать человека! В самом начале она говорила, что мечтает о нашем общем ребёнке. Со временем даже заикаться об этом было запрещено. Она боялась, что ребёнка я буду любить больше, чем её.

Я пытался стать другим. Читал книги, которые она давала. Мы ходили вместе на выставки. И мне это уже нравилось, но и тут не так. Не верила! Типа это я специально, лишь бы не ссориться.

Я не знал, что правильно, а что неправильно. Знал только, что перестал делать то, что делал или хотел делать, как прежде.

Я проводил с ней 24 часа в сутки. Я стал работать на неё. Здесь мы совсем были несовместимы! Я предпочитал всё посчитать, всё проверить и обдумать – я логист. Она всем наобещает, а потом мы расхлёбывали всё это нервами и рублём.

Выкладывался, как мог, и не брал никакой зарплаты – мы жили вместе, мне не нужны были деньги. Я говорил тебе, деньги ничего никогда не значили для меня.

Кроме неё я больше никого не видел. Только её друзей, которые на меня смотрели свысока.

Существовал только её мир, только её проблемы. Я даже не имел права болеть. Я заботился о ней, забывая спать и есть, когда она однажды серьёзно заболела. Я был измотан. Боялся, что она умрёт! Даже ходил в церковь молиться.

Она говорила, что любит меня так, как любили поэты серебряного века! Я не понимал её. Я не знаю, в чём это проявлялось. Но то, как она на меня смотрела, трогала, плакала, сносило башню. Она могла проснуться среди ночи и умолять дать ей обещание всегда быть вместе, говорила, что не сможет жить без меня. И в то же время могла кидать страшные упрёки, унижая и втирая в грязь, кричала, что я ей надоел, и она больше не любит меня и хочет, чтобы я исчез навсегда из её жизни. Это было чистое сумасшествие с её стороны.

Своим фанатизмом она увлекла меня, не спорю. Это было на грани. Нет, меня любили и раньше, и я нормально к этому относился. То было другое, вполне нормальное. Это не укладывалось ни в какие рамки. Любовь, граничащая с ненавистью. Вот, что я хотел сказать!!!

Только в постели ничего не менялось, даже становилось лучше, ярче. Там мы любили и доверяли друг другу.

Мы расходились много раз, я сто раз собирал вещи и уходил. Она уже к вечеру возвращала меня, и все начиналось сначала. Я знал, что однажды наступит конец, и я его ждал, не понимая, обернётся он спасением или полным крахом.

Ты хочешь спросить, как относились мои родители к Лине? Они видели её только один раз. Мы приезжали летом и прогостили целую неделю. Тогда наши отношения не стали ещё такими драматичными. Лина корчила из себя милую девочку, хотя я понимал – они для неё такое же саратовское быдло, как и я.

Я спросил отца:

– Как она тебе?

Отец пожал плечами и ничего не ответил. Он уже понял, со мной что-то происходит и от прежнего раздолбая мало что осталось.

Маме, как всегда, всё было до фонаря, хотя с годами любить меня она стала больше.

Жень, Лина ни в чём не виновата. Просто мы разные. Мы хотели лучшего, у нас просто не получилось. Когда настал последний раз? Не помню, взял и настал. Я никогда не возвращался сам. Она просто взяла и не вернула меня на этот раз – не написала, не позвонила, и я понял, что это всё.

Я снял унылую комнату – как всегда, в любимой коммуналке. Она была обшарпанной и заброшенной, обои кое-где висели клочьями. Там не было даже кровати. Выручил друг, подогнал надувной матрас и дал немного денег на первое время. Матрас пропускал воздух, и среди ночи я оказался на твёрдом полу. Мне было всё равно, я ничего не чувствовал. Я был предельно спокоен и строил планы на будущее. Сначала надо найти работу – конечно, логистом. И вернуть кота. Это казалось наиболее важным, остальное, я был уверен, приложится.

Лина ревновала меня люто, и мне пришлось удалить все телефоны знакомых баб. Я с трудом вспомнил телефон одной и набрал. Она сразу пригласила меня к себе и я, не раздумывая, попёрся. Все было как прежде, до Лины, небеса не разверзлись, только я всё время терял её в постели. По сравнению с Линой она была прозрачной и невесомой, и мне было непривычно. Мы зависли на пару дней. А потом ты всё знаешь. Я не знаю, как так получилось, и смог бы я в итоге прыгнуть с многоэтажки. Тогда был уверен, что смогу. Один-единственный шаг, и больше ничего нет. Дурак! Я бы никогда не встретил тебя!

Я не скрывал, что искал спасения в чём-то или ком-то. Но всё было мимо. И я продолжал болеть Линой. Но с тобой вышло по-другому. Ты не стала моим убежищем от неё. Ты стала моим новым миром, где нет Лины и всё по-настоящему – без истерик и боли. Я счастлив, и, главное, я – это я, а не кто-то другой.

* * *

Дверь отворилась, на пороге стояла молодая женщина в белом халате.

– Антон, извини, что я тебя отвлекаю, но к тебе посетители. Это опять Лина. Накинь халат, я проведу тебя в кабинет. Может, всё же тебе стоит встретиться с ней?

Антон испуганно посмотрел на край кровати, словно там кто-то есть. Потом приложил палец к губам:

– Тихо, Женечка только заснула, и я не смогу её оставить одну. Я не хочу никого видеть, так и передайте. Никого! Никогда! А когда она проснётся, мы будем есть борщ со сметаной. Мы купили её на углу в маленьком гастрономе…

Врач хотела что-то сказать, потом, видно, передумала, засунула руки глубоко в карманы и молча вышла.

– Не выйдет он из этого состояния! Боюсь, не выйдет. Надо позвонить родным в Саратов. Пусть забирают, мы сделали всё, что смогли.

Какая разница, где находиться, если Женя всегда рядом и любит так, как он всегда мечтал? Независимо ни от чего, навсегда, любовь до конца, которую, наверно, можно только выдумать.