Большая квартира под самым небом на Каменноостровском проспекте Петроградки досталась Ирине от родителей, а им – прежде всего от деда, известного художника, незаслуженно забытого. После рождения внучки – через пару лет – врачи поставили ему неутешительный диагноз. Его жена от такого поворота в жизни немного умом тронулась, бросила дом, сына с молодой семьёй и уехала к родной сестре в Севастополь – та одинокая и тоже со странностями. Звонила иногда, в гости к себе не звала и сама не приезжала.

Отец пошёл по стопам родителя и даже стал членом Союза художников СССР, почему и сохранил за собой просторную среду обитания со светлой мансардой, где располагалась мастерская.

Мамы не стало, когда до семи лет оставалось всего два дня, от этого и детства своего Ира почти не помнила, казалось, что и не было его никогда, родилась подростком.

Отец с мамой жили плохо. Папа, несмотря на то что рос в интеллигентной семье, как натура творческая любил выпить – и не просто, а уходил в запой. Она только позже поняла, почему – он был готов стать неоценённым, но иметь талант своего отца. Писал много и увлечённо, художественное образование отличное, и техника, а создать чего-то по-настоящему стоящего так и не смог, не дано.

Когда умерла мама, приехала другая бабушка и забрала её в Нижний Новгород. Отец был не против или не понимал, что происходит, запил люто. Родственники говорили, что любил жену сильно, до беспамятства, ближе никого не было, а пить бросить все равно не мог, от этого и проблемы все случались. Честно говоря, отца пьяным она видела только раз, когда мамы не стало. Обычно запирался у себя в кабинете и пил дня три, никого к себе не пускал. Выходил, как вор, озираясь, – за бутылкой или по какой нужде, потом намоется, набреется и опять на человека похож. Бабушка от всего этого и увезла ребёнка.

До восьмого класса в Нижнем прожила – и училась там, и в школу музыкальную пошла, в Питер не приезжали. Отец сам иногда наведывался: обнимет, усадит на колени, уткнется и молчит.

Не любила бабушка, когда он появлялся, винила его в смерти дочери. Хотя кто знает, отчего это произошло? Уснула и не проснулась. Ира услышала страшный папин крик из спальни, прибежала босиком по холодному полу и поняла: мамы больше нет. Все потом очень удивлялись, почему не плакала на похоронах. Хоть и маленькая, но сразу поняла, что мамы больше никогда не будет в её жизни – плачь не плачь. Это она в неё, наверно, такая, все в себе: плохо, хорошо, а что на душе – только ей известно.

У бабушки было спокойно и размеренно, она в школе русский и литературу преподавала, заслуженный учитель. Иришу забрала, немного поработала и на пенсию вышла – хотелось больше себя внучке отдать, по дочке своей тосковала. Ирина маленькая очень на мать была похожа: красивая, нежная, глаза огромные, как у испуганного оленёнка, волосы каштановые и худенькая до хрупкости. В бабушкины планы отдавать назад, в Питер, любимую внучку, да ещё в такие ненадёжные руки, не входило, воевала до последнего. Отец настоял и справку какую-то привёз, и убеждал долго, что будет ей только лучше в большом культурном городе. Справка – видно, что подшился и начал новую жизнь, вроде женщина появилась хорошая, и в обиду Ирочку не даст, уверен. Прав-то у отца больше было, и забрал к концу летних каникул в Ленинград. Уезжать ей совсем не хотелось, особенно прощаться с музыкальной школой, хорошо у неё шло, и педагог хвалила.

Олеся – новая гражданская жена папы – была молодая и весёлая. Он с ней в институте имени Репина познакомился, где преподавал уже несколько лет, может, и студенткой его была, этакая вольная художница с вольными нравами. Жилось с ней дружно и нехлопотно, только папа и с Олесей мира не нашёл – скандалы постоянные, по большей части из-за неё – вечно пропадала где-то и приходила домой за полночь в приподнятом настроении. Отец держался, не пил, только мрачный ходил и молчаливый, как обычно. Прожили они года четыре вместе, Ира уже в институт пошла, в педагогический, как бабушка, и тоже на филологический. С музыкой не сложилось, отец инициативу не поддержал, а она не настояла. У бабушки и пианино дома было, и пели они часто вдвоём песни разные, даже старинные русские романсы.

Ире было все понятно, куда делась Олеся и на кого отца променяла, не раз в окно видела, как подъезжала машина – такси с шашечками, и оттуда она выскакивала, а за ней парень рослый, явно вдвое моложе папы. Осуждать её не осуждала, не понимала только, зачем жить с человеком, если нет любви. Не из-за квартиры же огромной и денег, которые у папы, надо сказать, водились, – продавал потихоньку картины отца и наследство предков, добра много в доме хранилось.

Странно, но после Олеси отец добрее и внимательней стал, пообмяк и за город повадился с ней ездить, в заброшенный деревянный домик в Лисьем Носу. Он решил все там в порядок привести, как при родителях было и при маме. Загорелся идеей, правда, ездить ездили, а руки ни до чего не дошли, видно, не его это было, так все в проектах и набросках и осталось.

В развалившемся сарае его трехколёсный велосипед хранился. Ира удивлялась, не могла представить папу маленьким жизнерадостным мальчиком, ещё и на велике. А папа с грустью на него посмотрел, наверно, мать свою вспомнил и детство счастливое.

Училась она хорошо, только ни с кем не подружилась. Сама не навязывалась, и к ней никто с дружбой не лез. О любви мечтала, особенно когда любовные романы глотала один за другим. Только не верилось, что такое в жизни бывает. Очень неуверенная всегда: идёт с учёбы, какой-нибудь паренёк взгляд кинет, она оцепенеет, глаза в землю и шаг ускорит. К одежде совсем равнодушная, редко что из обновок купит и то только по необходимости, джинсы да свитерок, платьев в шкафу ни одного, из старых давно выросла. Мама любила принарядиться, и вкус, говорят, был, отец ещё тот франт, в дедушку. Часто старые семейные альбомы рассматривала и удивлялась, в кого она такая серая мышка, как назвал её один наглый парень с исторического факультета. Так и прошли студенческие годы, тихо и незаметно.

Летом на пару недель с отцом уезжали то в Италию, то в Грецию или Испанию, только чтобы местечко тихое, ну и бабушку обязательно проведать в Нижний Новгород, совсем старенькая становилась и до невозможности трогательная. В Севастополе их не ждал никто, как отказались, навсегда.

В филармонию бегала, обожала классическую музыку – абонемент купит и ни одного концерта не пропустит.

После учёбы устроилась в частную гимназию преподавать, знакомые отца замолвили слово. Трудно, и дети непростые, особого подхода требуют, каждый мнит себя особенным и неповторимым. Родители с подарками одолевают – Ира не берёт, не может вместо тройки четвёрку поставить, несправедливо. В школе свои порядки, и заведующая наседает, требует помягче быть. В коллективе учительском не прижиться, как выжитый лимон домой приходит. Год отмучилась и пошла в обычную государственную, никто особо удерживать не стал. Завуч напоследок, подписывая заявление об уходе, целую лекцию прочитала, что трудно ей с таким характером придётся, и назад, если что, не возьмёт, сто человек на место. Ирине такого рая не надо, хоть и в государственной не мёдом намазано – дети разные, и трудных хватает из неблагополучных семей.

По интернету нашла курсы по обучению игре на гитаре, недаром несколько лет в музыкальной школе проучилась, дело быстро пошло. Отец на день рождения проникся, инструмент подарил – и не простецкий, достойный, денег стоил. Работа – дом, дом – работа, и игра на гитаре. Часто сядут с папой ужинать, после чай обязательно, и Ирина что-нибудь поиграет. Пару раз пробовала сама что-нибудь сочинить – получалось. Стихи писать не бралась, выбирала известных поэтов или молодых, которых в инете полно. Отцу нравилось, до слез доходило, грустил он часто, неустроенные они какие-то были, потерянные.

Однажды случайно наткнулась на рекламную афишу клуба, совсем недалеко от дома, собирались там молодые музыканты, барды. Долго мучилась – идти не идти? Решилась.

Клуб крошечный, тёмный, барная стойка и столов штук шесть, народу набьётся – не протолкнуться. Исполнители – кто во что горазд, и талантливые, и не очень. Особенно один паренёк запомнился, играет на гитаре здорово, и голос как не от мира сего, не мужской совсем, слишком высокий. Иван и внешность имел необычную: волосы длинные, нечёсаные, на лицо падают, глаза большие, уставшие, и пальцы тонкие, нервные – каждая жилка видна.

Ира повадилась по выходным в клуб забегать хоть на немного музыку послушать и Ваню встретить. Тот давно приметил странную девушку – сидит, глаз не сводит, когда на сцену петь выйдет. Подсел, разговорились – по-простому, без выпендрёжа. По его настоянию в следующий раз притащила свою гитару. Страшно было, ночь не спала, чуть на первый урок не опоздала и сочинения учеников кое-как проверила, и волновалась от встречи с ним. Спела пару песен – справилась, главное, Ване очень понравилось.

Иван судостроительный закончил, только нигде не работал, жил на копейки, что мама давала, ему и нормально. Вечно в каких-то своих умозаключениях и иллюзиях пребывает, что мир прогнил и добро покинуло глупую планету. Необычный, диковинный, и курил сигареты вонючие, отчего у Ирины голова начинала болеть и кружиться, в остальном считала она его очень одарённым и надеялась, что услышит кто-нибудь его песни с тайным смыслом, и все в его жизни переменится. Самой было не очень понятно, о чём пишет и рассуждает, но чувствовала – о чём-то важном, просто, может, не доросла умом, примитивно на всё смотрит. Вопросов не задавала и объяснить ничего не просила, встречаются в клубе или в забегаловке дешёвой, за все, конечно, она платит – откуда у Вани деньги, мама простая служащая и на пенсию скоро выйдет.

Отец на натуру с учениками в Псков уехал, и Ира решилась пригласить Ивана в гости с ужином. Бутылку вина итальянского купила, приличного – хотелось по-домашнему, тепло, и выходные – спешить никуда не надо.

Ваня кривляться не стал, сразу согласился. Скинул кеды тёртые в прихожей и смущённо на свои дыры в носках уставился. Ира сделала вид, что не заметила, тапочки войлочные протянула и на кухню побежала, курицу из духовки вытаскивать, сама думает: надо носки купить, не дело с дырками ходить такому таланту.

Иван бесшумно заскользил по старому паркету, с интересом оглядываясь по сторонам. Ирина бегала, накрывала на стол в гостиной, привыкла за отцом ухаживать, от Олеси никогда толку не было, и бабушка не раз говорила – мужчины что дети малые, требуют ухода и обслуживания достойного, у них своих забот хватает. Деда, маминого папу, Ира никогда не видела, но по фотографиям все было ясно без слов: жили душа в душу, только погиб рано, военный, на границе служил.

– Красиво живёте! – Иван уставился на старинный бронзовый канделябр конца восемнадцатого века.

– Да брось ты! Это всё от дедушки досталось, а деду от его отца. У нас даже дворянские корни по линии папы есть, – Ириша весело прищёлкнула языком, видя, как у Ивана от удивления глаза проснулись.

– Вот у нас ни от кого ничего! Несправедливо! Хорошо хоть в отдельной однокомнатной живём. Коммуналку на Радищева расселяли, и мы переехали с мамой на проспект Ветеранов. У тебя, наверно, и комната своя есть?

– Есть, конечно. Здесь их три, не считая гостинки, столовой и мансарды.

– Пипец, круто!

– Не знаю. Я как-то привыкла. Только уборки много. Видишь, сколько старья кругом. Пока со всего пыль уберёшь! – Ира специально пренебрежительно обо всем, что так дорого сердцу: вдруг подумает, что кичится или мнит из себя не пойми кого.

В ту ночь Иван остался ночевать в Ириной квартире. Все само собой получилось – засиделись допоздна, не выгонять же на улицу, и на такси, как назло, денег дать не было, до зарплаты ещё три дня оставалось, и у папы попросить постеснялась, недавно давал – она по случаю знакомства с Ванечкой новые брюки купила и блузочку в мелкий горошек, славный комплект получился: женственный, странно непривычный. Дело ко сну, а как сказать, не знает, вроде и съели все, и вина по фужеру выпили, и музыку, и планы на будущее обсудили. Набралась смелости и спрашивает:

– Тебе в какой комнате постелить? Выбирай. Только в папиной нельзя, он там даже с женой своей гражданской ни разу не спал.

– А что не с тобой?

– Со мной? – Ира покраснела, не нашлась что ответить. Не сказать же, что ни с кем ещё не спала в одной кровати, кроме как с бабушкой.

– Я тебе постелю в той, что окна во двор. Тихая она, выспишься.

Ваня пожал плечами, но спорить не стал.

Долго в ванной под душем стояла, намывалась, все выходить боялась, вдруг под дверью стоит, караулит. Зачем-то духами надушилась, да так много с перепугу, что сама почувствовала – перебрала, и запах такой резкий, зачем только их купила, на скидку в магазине позарилась – не поняла, что не очень приятные.

Опять, что ли, под душ лезть? Или выветрятся сами?

В квартире тишина. «Видно, улёгся», – решила Ира и тихонько пошла в свою комнату. Шторы задёргивать не стала, непривычно, но так спокойней. Ворочалась, переворачивалась с боку на бок, и запах ненавистных духов навязчиво преследовал, не спрятаться от них никуда.

Утром открыла глаза ни свет ни заря – на часах всего семь, по привычке, видно, проснулась, а так выспаться мечтала. Прислушалась. Спит ещё Ваня, и ей бы не мешало пару часиков поваляться. Нет, не лежится. Встала себя привести в порядок и завтрак накрыть. Может, уговорить Ванечку за город съездить, хоть куда? Можно и в Петродворец погулять, фонтаны посмотреть, или в Летний сад – погода хорошая, и дождя не намечается, небо сплошь лазурью покрыто.

Интересно, если папу с Ваней познакомить, понравится он ему или из учтивости промолчит, а в душе недоволен будет, совсем разные у них взгляды на жизнь. Что сейчас об этом думать?! Вот представится случай, и буду думать.

Почему-то ей казалось, что Иван не случайно и надолго в её жизни появился, если не навсегда.

На завтрак решила сделать глазунью и тёртым сыром посыпать, салат из помидоров со сметаной, очень по-летнему, и папа черешню с рынка притащил, возмущался, что слишком дорогая, так первая же. Хлеб немного несвежий – гренки можно сделать.

Ира, как на великий праздник, расстелила белую скатерть с милой мережкой по краю, чашки достала из буфета старинные, хотела подсвечник, что так приглянулся Ване, на стол поставить для красоты, так смешно ведь – утро на дворе, какие свечи с яичницей!

От прогулок Иван отказался категорически, поел и засобирался на выход, словно подгонял кто.

Дела свои, и не на ней одной свет клином сошёлся, у него и дружков полно с такими же мыслями мудрёными. Может, книги какие почитать специальные, ближе стать?

Его сплошное отрицание всего, что давным-давно установлено в миру, озадачивало, но ничуть не пугало. Было во всём этом немного напускного, искусственного, этакое желание быть не как все.

Отцу ничего не сказала и очень боялась, что зайдёт в ту комнату, где Ваня ночевал, – не выветрить запаха его сигарет, весь день окно нараспашку. Просила ведь: не кури или в окно высовывайся. Нет! Курил и, скорее всего, в постели, и коробок пустой под кроватью нашла с притушенной сигаретой. Ничего, исправится, не с такими в школе справляется. О том, что появился человек в её жизни, Ира до поры до времени решила отцу ничего не говорить. Говорить не о чем было: есть Ваня и нет его. В клуб особо не звал, сама приходила и от нахлынувших чувств даже пару песен написала и, как ни странно, на свои первые стихи. Отважилась на публике спеть, все слушали и даже хлопали. Только Иван никак не отреагировал, а ведь о нём думая, писала и подражала ему немного, если честно.

Денег просил регулярно, немного, совсем пустяки. Ире приятно было, что может хоть чем-то помочь. Советовала на работу устроиться, на любую, так огрызался, и вечное «отстань». Не будет за гроши пахать! Гордый! Какая гордость, если в кармане пусто? Носки ему регулярно покупала и джинсы один раз новые, а Ивану этого и не надо, только что надо – непонятно вовсе.

В гости к ней редко заезжал, только когда папа в командировках. Облюбовал комнату с окнами во двор, говорил, на важные мысли настраивает, правильное для него пространство. Однажды среди ночи к ней в комнату пришёл и под одеяло нырнул. Ира от страха онемела, но ничего не сказала. Так она познала все прелести плотской любви без нежности и таинства. Отказать Ванечке не смогла, сильно нравился, и сама давно хотела этого. Он смеялся – знал бы, что девственница, никогда бы не полез.

– Неужели не нравился никто или ты никого не заинтересовала?

Обидно было, и чувствовала себя мерзко после всего, что между ними произошло, не так она себе это представляла.

Особенно неприятно было, что не поцеловал ни разу и губы прятал, когда она к нему свои тянула. На третьем курсе у неё что-то вроде маленького романа случилось, с парнем встречалась несколько дней, целовались. С ним не очень хотелось, а сейчас так сильно захотелось, и вот как всё получилось.

Мужчины, наверно, разные, и в отношениях разные, и ласковые по-разному, может, время надо, чтобы привыкнуть друг к другу.

Только времени, как оказалось, у Иры совсем не было. Думала, ближе станут – Ваня, наоборот, отдалился.

Как-то в клуб с девицей завалился.

Может, друзья просто? Видно, нет.

Девушка была отвязная, в кожаной косухе и подстрижена под пацана, только чёлка длинная, и уши в пирсинге. Куртку скинула – руки все в татуировках, узоры затейливые. Развалилась на стуле, ноги на соседний положила и пиво из бутылки попивает, смотрит на её Ваню наглыми глазами.

Ира улучила момент и к нему подошла – просто, без претензий узнать, как жизнь и что не звонит. Иван такое на лице изобразил – в пору бежать от унижения. Сдержалась. Очень проникновенно свои песни исполнила, чуть не заплакала. После мужик глубоко за сорок подошёл, Олег Петрович. Отвесил кучу комплиментов, визитку протянул и пригласил на какую-то тусовку модную спеть за гонорар. Ира сразу согласилась, захотелось подбежать к Ване, рассказать, посоветоваться, но передумала.

Выступать через неделю, а она поняла, что залетела. Все, как в интернете написано: и задержка большая, и странно чувствует себя, хотя рано вроде. Может, накручивает?

Надо Ване сказать, вдруг что изменится между ними?

Позвонила и очень просила встретиться. Долго сопротивлялся, говорил, занят.

Новость равнодушно принял и посоветовал аборт сделать: великое дело, не маленькая, могла предвидеть такое. Ещё сказал, что не любит и не полюбил бы никогда. Не его она человек, скучно с ней, а то что переспал разок, так это в порядке вещей. Что теперь, жениться на каждой и детей заводить?

Думала, умрёт сейчас прямо на его глазах от жестокости и несправедливости. С трудом выдержала такое испытание. У дома стояла с опухшими от слез глазами, боялась отцу показываться.

Так куда идти, если не домой?

Долго во дворе мялась, и окна тревожно горят – отец дома. Врубил иллюминацию по всей квартире, значит, хорошее настроение, иначе окопался бы в своей комнате, и только лампа на письменном столе тускло светит.

Так и ходила кругами: то подойдёт к парадной, то отскочит, как ошпаренная.

– Время есть! – утешала себя. – Не сейчас же все выложить. Решение всё равно принимать придётся, рано или поздно.

К дому, ловко выруливая, подъехала иномарка. Она не раз видела этого молодого человека лет тридцати пяти, не больше. Поселился он пару лет назад и жил в парадной напротив. Надо сказать, дом сильно изменился, как давным-давно расселили все квартиры. Внизу в каждой парадной охрана восседает, публика солидная, богатая проживает. Отец принципиально за охрану платить отказался – не по чину, художник. Правда, на уборщицу деньги выдавал, и покупку лампочек, и ещё по мелочам. Когда встал вопрос лифт заменить на новый, немецкий, отказался категорически, пешком если что будет ходить. Соседи призывали его к совести, напоминали про старость. Папа ни в какую, ещё и возмущался: его семья заслужила, всегда всё по совести и чести, и неправильно приставать к нему со всякой ерундой и деньги вымогать.

Парень был симпатичный, всегда элегантно одет и при галстуке. Банкир, решила Ира, когда увидела его впервые. На этот раз он опять был не один – из машины выпорхнула изящная блондинка на высоких шпильках, в коротеньком белом платье и серебристом пиджачке, небрежно накинутым на плечи. До этого почти год он часто приезжал с очень похожей девушкой, но точно не этой. Несколько месяцев никого с ним не видела, сразу поняла, что расстались с прежней, а может, уехала куда. Ей было просто любопытно, банкир, как она называла его, никогда даже взгляда не кинул в её сторону, словно она невидимка.

С интересом разглядывала новую избранницу и даже чуть улыбнулась, когда увидела, как та странно, почти на полусогнутых сражается с высокими каблуками. Они проходили совсем близко, и Ира поймала его взгляд – он улыбнулся в ответ, видно, понял, почему ей стало смешно.

Охранник в парадной сообщил, что сломан лифт, чинить будут завтра к обеду, если мастера, конечно, придут. Это был самый долгий путь домой, сколько она себя помнила, хотелось, чтобы лестница не кончалась, а так и вела куда-нибудь высоко-высоко, подальше от всех бед, которые неожиданно обрушились на её голову.

Отец сидел в гостиной, и свет горел в каждом уголке их большой старой квартиры. Перед ним стояла начатая бутылка водки и нарезанный сыр с колбасой на деревянной разделочной доске. Она сразу поняла: стряслось что-то нехорошее – отец давно не пил, даже от пива отказывался, а тут водка!

– Присядь, Ириша.

– Что случилось? – она опустилась на стул напротив.

– Нам с тобой завтра в Нижний Новгород. Бабушка умерла. Вчера ночью обширный инфаркт случился, скорая поздно приехала, и спасти не смогли, по дороге в больницу скончалась. Хоть мы и не ладили с ней, хорошим человеком она была и маму твою правильно воспитала.

У Ирины в груди защемило. Как же так? Недавно виделись – хоть и возраст приличный, но вполне ещё бодрая, со всем сама справлялась.

– Я предлагал ей в последний раз, как приезжали, к нам переехать. Отказалась. Я тебе ничего не стал говорить. Она ведь из-за меня в Питер не захотела. Так и не простила. Поедем, похороним её достойно. Отпевать будем, всё как положено… Ты не переживай, не запью я! Рюмку одну. Захотелось, не смог сдержаться. Тяжело на душе. Вернёмся, надо в Севастополь к маме моей. Уйдёт вот так же неожиданно, и не свидимся!

– Она не хочет нас видеть, ни тебя, ни меня! Столько лет прошло! Только звонки раз в полгода. Живы, здоровы, и слава Богу! – Ира не злилась на бабушку из Севастополя, чужая она ей.

На улице прошла бы мимо, никогда не узнала, что она папина мама, если только не интуиция подсказала – сильно отец на мать свою похож был, по фоткам поняла.

Свои тяжёлые мысли хоть ненадолго отошли на второй план.

Похороним бабушку, пройдёт девять дней, и скажу всю правду отцу.

Ночью не спалось, сны страшные снились, будто бабушка зовёт её как из подземелья. Голос надрывный, приглушенный слышит, а её саму не видит. Чувствует, сказать она ей что-то хочет, сообщить важное или утешить, но кроме Иришаааааа ничего не выходит. Тепло было на душе – знать, что живёт где-то и не так уж далеко близкий, родной человек. Как она теперь без неё? Точно опоры лишилась, статуэтка без подставки, того и гляди на бок завалится.

Долго спорили, на чём добираться – на поезде или самолётом. Папа за поезд был, не любил летать ещё с молодости, каждый перелёт – испытание. Ирина за самолёт: скорее к бабушке надо, все на их плечи ляжет, одна совсем, хоть и любили её все – и соседи, и ученики бывшие, всегда с цветами на День учителя, с конфетами.

На похороны много народу пришло, недаром уважаемым человеком была. В церкви отпевали, ладаном сильно пахло, и бабушка в белом платке лежала с добрым лицом. В жизни она платки никогда не носила, всегда укладочка аккуратная, подкрашена слегка, представительная. А тут бабушка бабушкой, на себя не похожа, но как живая – спит мирно. Отмучилась. Жизнь непростую прожила: мужа рано лишилась и нового спутника жизни никогда не искала, и дочка единственная ушла совсем молодой по не понятной до конца причине.

Больше десяти дней в бабушкином доме прожили – трудно, почти невыносимо, и в голове одна мысль у Ирины: как отцу про себя рассказать.

Стыдно! Твёрдо решила: если ребёнка оставлять надумает, из школы уйдёт. Как объяснить всем, что без мужа рожает? Где нагуляла? О том, чем заниматься будет и куда работать пойдёт, думать не хотелось, жизнь сама выход подскажет.

Ту неожиданную возможность за деньги попеть она пропустила. Позвонила, отказалась – уважительная причина. Олег Петрович нормально отреагировал, понятливый, даже предположил, что ещё будет случай, и не один, главное – песни писать. Из всех напастей утешало только то, что случилось это не в разгар учебного года, а на каникулах.

Только через неделю после приезда состоялся с отцом разговор. Без предисловий и эмоций за воскресным обедом выложила она ему всё как есть. Папа с удивлением посмотрел, долго слова подбирал, встал из-за стола и заходил взад-вперёд, как лунатик. Молчал. Ирина тихо, застывшая, сидела на месте, сложив руки на коленях, и тупо разглядывала, как полудохлая муха ползала по старому паркету. Как не любила она, когда с улицы залетали эти настырные насекомые с дурной славой! В доме у всех кондиционирование, вентиляция, только у них по старинке окно открыли – и свежий воздух. Одна радость – на самом верху живут. Все равно от уличной пылищи спасу нет и живности всякой, особенно летом.

– Отец-то кто?

– Какая разница? Нет отца и не будет!

– Мама была бы рада. Я уверен. Только одного родного человека похоронили и другому жить не дадим? Ты сама что думаешь? Тебе решать, твоя жизнь, твой крест.

– Я рожать, пап, буду. Не знаю, как все устроится, лучше не думать об этом. Мы же справимся, правда?

– Конечно, справимся. Ещё как справимся! Из той комнаты с окнами во двор детскую сделаем.

– Нет, только не ту, пап!

– Тогда мою забирайте. Вы ведь там вдвоём с ребёнком жить будете. Она самая большая, и мне одному такая ни к чему.

Ира к отцу, обняла крепко-прекрепко, голову на груди, как маленькая, спрятала, вот-вот слезы покатятся. Папа по голове гладит, сам еле сдерживается.

– Ну что ты, милая моя! Зачем огорчаться? Радоваться будем! Счастье такое! Дедом скоро стану. Заживём! Внука хочу, вдруг мальчик? – папа весело засмеялся.

Давно не слышала его смех, такой живой, заразительный и совсем ещё молодой.

Через пару дней пришла в школу, директриса была на месте.

– Ты по какому вопросу, вроде в отпуске?

– По личному, – Ира покраснела. – Я пришла сказать, что вынуждена уйти с работы. Только не подумайте, что мне не нравится у вас. Очень даже нравится. По семейным обстоятельствам. Так получилось.

Она очень нервничала и боялась вопросов: директор школы женщина строгая и без сентиментов.

– Ты точно решила? Не передумаешь? Давай ближе к концу отпуска к этому вернёмся?

– Нет, не передумаю, твёрдо решила, я ребёнка жду, – выпалила Ира, зачем не понимая сама. Может, уважала эту уже немолодую мудрую женщину?

– Ну и что? Ты что, у нас первая беременная учительница? Столько прошло на моем веку… Не выдумывай!

– Так не замужем я. Разговоры пойдут. Дурной пример ученикам подаю.

– Откуда ты это взяла?! Это что, поступок непристойный, детей рожать? Оставайся, не делай глупости, – взглянула на Иру; та, как щенок маленький, смотрит на неё виноватыми глазами, хоть за сердце хватайся.

– Ладно, подпишу. Знай, если вернуться надумаешь, пока здесь руковожу, всегда назад приму. Ну иди, обниму тебя… Поздравляю! Вот у меня детей нет, не сложилось. Была возможность без мужа родить, так побоялась и за репутацию, и за карьеру. Карьера есть и репутация, а детей нет! Неправильно поступила, но теперь что об этом… Поздно! Ты молодец, что не побоялась, тысячу раз ещё поймешь, как правильно поступила. Люди судачить по-любому начнут, а ребёнок растёт тебе на радость. Ещё и человека нужного быстрее встретишь.

В четыре месяца почувствовала, как все меняется в её теле и устает сильно к вечеру. На УЗИ врач твёрдо сказал – девочка будет. Отца расстраивать не стала, сказала, не разобрались толком, девчонка или пацан, и есть надежда, что мальчишка будет. Сама млела от мысли, кто в животе у неё поселился, Наденькой назвала в честь мамы.

Позвонил Олег Петрович, не обманул, пригласил попеть на вечеринке. Ира как раз новую песню написала и опять на свои слова, Ивану больше не подражала. Неплохой репертуар получался – несколько своих песен и немного на слова известных поэтов. Всем выступление очень понравилось, просили ещё что-нибудь спеть.

– Лихо у тебя получается – и ледяное сердце растопишь. Может, что-нибудь повеселее придумаешь, а то что ни песня, то слёзовыжималка? Ладно, не огорчайся. Шучу я. Разные этапы в творчестве случаются, настанет день, и ты о весёлом запоёшь.

Взяла такси – поздно уже, и в супермаркет заехать надо, вкусного накупить, вон в конверте денег сколько. Ползарплаты учительской за час любимого занятия! Набрала два пакета доверху, еле в машину залезла, ещё и гитара в чехле чуть ли не в зубах – когда в магазин пошла, в машине не оставила – вдруг что, инструмент теперь хлеб её и надежда.

К парадной не подъехать, кто-то машину свою неправильно припарковал. Вылезла нагруженная, следом Банкир подъехал, весь с иголочки. Сделала вид, что не заметила.

– Привет!

Ирина от неожиданности чуть не выронила увесистый пакет, чехол с гитарой медленно скатился с плеча.

– Это что у тебя? – Банкир смешно улыбался, прищурив глаза.

– Где?

– Ну, в этом чехле. Гитара?

– Да…

– Умеешь?

– Нет, просто так ношу.

– Ты что такая злая?

– Злая? – Ира задумалась.

Банкир протянул руки.

– Давай помогу.

– Я сама.

– Вижу, как ты сама! Боишься?

– Кого боюсь? Тебя?

– А что, ещё кто-то есть рядом?

Ира засмеялась.

– Ладно, помоги.

Они вошли в парадную, лифт, к счастью, починили. Отца дома не было.

– Хочешь, заходи. Ты банкир?

– Нет! С чего ты взяла? Я адвокат. Юлий. А ты?

– Я – Клеопатра, – Ира не могла успокоиться, как смешинка в рот попала.

– Честно! Меня так зовут. Мамина идея! Хотел сменить, обидеть побоялся.

– Адвокат Юлий! Звучит круто. А меня Ирина.

– Рад знакомству!

– Хочешь чаю? – она даже не поняла, почему так запросто с ним, словно не чужой, знакомы давно.

Юлий вёл себя непринуждённо. От него пахло чистотой и ещё чем-то пронзительно приятным. Ира поставила чайник и стала разбирать пакеты. Отец мог прийти с минуты на минуту.

Ну и что? Юлий просто оказал любезность, пригласила на чай по-соседски.

Он с интересом разглядывал Иру. Как раньше не замечал? Хрупкая, необычная, с печалью в больших глазах – неприметная красота, настоящая.

– Может, сыграешь что-нибудь?

– В другой раз. Устала очень.

– Хорошо. Пойду. Да, и не таскай такие большие пакеты. Это вредно.

Ирина даже подумать не могла, что может кому-то понравиться, тем более Юлию, ещё и в таком положении, о котором он, правда, и не догадывался.

Олег Петрович звонил с новыми предложениями, выступать частенько приходилось, а в свободное время писала песни. В пять месяцев обнаружила, что появился маленький животик, едва заметный на её тоненькой фигурке. О его существовании знали только она и папа, никто не мог даже представить, что внутри у неё мирно существует ещё одна девочка – маленькая Наденька.

Долго не встречала Юлия, телефонами не обменялись, да и зачем? Куда ей до него?

Наверно, опять какую-нибудь королеву красоты выгуливает.

Вспоминала часто, но по-другому, не как Ивана. Иван рану оставил навсегда, не хотела думать о нём – не получалось, приходил на ум. Ляжет спать, положит руку на живот и начнёт с Надей разговаривать и предупреждать: нет у неё папы, есть только мама и дедушка.

Стиль особый, свой придумала: юбку длинную, а сверху папину рубаху. Никогда не догадаешься!

Месяца через полтора опять Юлия встретила. На этот раз опять не одного, с симпатичной шатенкой с формами, юной и смешливой, в удобных полусапожках и короткой дублёнке. Другая, не похожая на прежних. Девушка была не по-зимнему загорелой, видно, только-только с тропического солнца.

Вот рожу, подрастёт немного Надя, и поедем с ней далеко к океану и папу с собой возьмём.

Ира обожала море, а на океане ни разу не была, мечту такую имела.

Юлий встрече обрадовался.

– Может, ко мне? Это Вика.

– Да поздно уже… Отец дома ждёт.

– А ты позвони, скажи, в гости зашла напротив. Хочешь, пусть и он заходит.

– Ты что! Не пойдёт он никогда… Ладно! Если только ненадолго.

Вика была совсем не чужой в его доме, не первый раз у Юлия, Ира сразу заметила.

Мне-то какое дело. Что он, евнух? Случаются у мужчин девушки. Ищет одну-единственную, относится ко всем хорошо, не обижает, полная противоположность Ивану, ещё и работу свою любит, не тунеядец, добился многого, и носки не с дырками.

Не могла Ваню выкинуть из головы – и не потому, что любила, просто нехорошо он поступил, непорядочно. Полюбить не обязан был, но вот одну оставить в таком положении…

У Юлия квартира небольшая, но необычная, современная, Ира в таких и не бывала, и, главное, ничего лишнего, пустая гармония.

– Нравится?

– Не знаю, – Ирина лукавить не умела. – И да и нет… Мне было бы грустно в такой жить, ни одной ненужности, просчитано до мелочей, всё белое, а полы цвета горького шоколада. Хорошо, что книг много. А так и не знаю…

– Ладно, усаживайся поудобней и не капризничай. Кстати, проект квартиры один известный питерский архитектор делал. Поверь, он плохого не сотворит! – Юлий ушёл на кухню и вернулся с фужерами и бутылкой шампанского.

– Мне нельзя! – Ирина испуганно посмотрела сначала на Олега, потом на Вику, словно искала понимания без лишних расспросов.

– Не пей! Я же не заставляю тебя… Почему нельзя?

– Нельзя и все!

– Все-таки ты злюка! Я же не хотел тебя обидеть… Сыграй нам что-нибудь.

Ира ловко стянула чехол с гитары, немного повозилась со струнами, улыбнулась, взяла пару аккордов и запела. Юлий сначала сидел на диване напротив, потом привстал, подошёл к окну, обернулся и впился глазами в Ирину, не мог узнать её – совсем другая, необыкновенная.

Она спела пару песен и резко засобиралась домой, понимая, что Виктория совсем не рада её присутствию, и Юлий задумчивый стал – не песни же его так тронули, и отцу не позвонила.

Дома папа услышал, как дверь ключом открывается, выскочил в коридор.

– Ну ты даёшь, Ириша! Я все глаза проглядел, смотрел, не идёшь ли. Уже чёрт те что передумал. И телефон у тебя отключён.

– Ой, разрядился телефон! Я с утра забыла на зарядку поставить.

– Ты так больше не делай, волнуюсь я. И за тебя, и за внука. Шесть месяцев – срок приличный. У мамы твоей на этом сроке живот огромный был. Все думали, родит на днях. Смешно очень было. Она словно арбуз проглотила и как утка ходить стала.

– Пап, а ты знал, что у вас девочка родится?

– Не знал. Но очень хотел именно девочку.

– А почему сейчас мальчика хочешь?

– Для разнообразия. Ириш, какая разница: мальчик, девочка? Главное, дедушкой стану и ещё вполне при памяти.

– Ну тогда крепись, дедуля. Внучка у тебя будет!

– Как внучка? Точно?

– Точнее не бывает. Что приуныл? А говорил, тебе всё равно…

– Назовём Наденькой.

– Конечно! Я давно её так зову, с первой минуты, как узнала, что дочка будет!

– Какая ты хитрющая! Здорово-то как, Ириша! Наденька! Маленькая Надя. На маму будет похожа, вот увидишь!

«Да хоть на тебя. Главное, чтобы не на Ивана», – подумала и вздрогнула от такой мысли, но виду не подала.

На очередном концерте после выступления Олег Петрович подвёл парня, представил как продюсера.

– Ир, Степан парень хоть и молодой, но очень шустрый и связи хорошие имеет. Понравилась ты ему, оценил. И нам дальше двигаться надо.

Олег Петрович в Ирине души не чаял – такой бриллиант нарыл, и тридцать процентов от каждого выступление в кармане оседали, нравилась она публике, искренняя, честная и без гонора.

Степан сразу предложил на студии диск записать, пока одна под гитару свои песни исполнит, а в скором времени надо группу небольшую сколотить.

Уже через пару недель вовсю начали крутить её песню на радиостанциях. Рейтинг высокий, всем интересно, что за исполнительница такая.

Степан хотел новое имя ей придумать, сценическое – отказалась наотрез. Нет и всё! Скорее петь перестанет, чем имя своё поменяет. Ирина она, и точка!

Олег Петрович первый заметил, что она в интересном положении.

– И срок какой?

– Уже скоро семь месяцев.

– Что молчала?

– Какое отношение это к моему пению имеет?

– Имеет, ещё какое имеет! Степан тебе и встречу на телевидении организовал. Песня твоя вон как взлетела. Музыкантов для группы срочно ищет. Работы полно, а ты рожать надумала. Не вовремя. Ох как не вовремя!

– Олег Петрович! Да справимся как-нибудь. Не вечно же я беременная ходить буду! И не видно почти ничего, и чувствую я себя хорошо. Прорвёмся!

– Не знаю, как и Степе скажу… Обалдеет от такой новости.

– Привыкнет. Я тоже обалдела, когда узнала.

– Посмейся, посмейся! Мне вот не до смеха.

Олег – человек добрый, душевный и жалостливый – понимал, что Ира маленькая мужественная девочка, приняла непростое для себя решение, вопреки всем условностям. «И что за мужики сволочи пошли?!» Конечно, поддержит, и не остановятся они на полпути, у самого трое взрослых детей, из них две девицы на выданье, всегда переживает за них, чтобы гад какой на пути не встретился.

Ира давно не видела Юлия, странно – опять телефонами не обменялись, самой предложить было неудобно, а он ни разу не попросил. Моталась по городу со Стёпой то по одному вопросу, то по другому, конца и края не видно, хотелось просто на диване валяться, грызть яблоки, стихи сочинять. Концертов становилось больше: дни рождения, свадьбы, юбилеи, корпоративы новогодние вот-вот начнутся.

Юлий сам зашёл. Она растерялась, долго на пороге глупые вопросы задавала, не могла в себя прийти от приятной неожиданности.

– Ой, что мы так стоим? Проходи. Ты как узнал, что я дома?

– Свет во всех окнах горит.

– Это папина привычка. Ко мне вдруг прилипла.

– Решил предложить тебе пройтись. Погода отличная, мягкая и снег валит. Красиво! Пойдём? Рано освободился, скучно одному.

– А Вика где?

– Какая Вика? Аааа, понял… Не знаю. Я её с того самого дня не видел. Занят был сильно и уезжал в Екатеринбург дело одно разруливать. Пойдёшь или так и будешь допрашивать?

Иру уговаривать не пришлось. Быстро побежала собираться. Надела пуховик, ботинки тёплые, шарф папин намотала, шапку смешную с помпоном нацепила.

– Все! Готова!

– Смешная ты, – Юлий тепло улыбался.

– Почему смешная? Обыкновенная.

– Нет, ты необыкновенная. Только очень смешная. Ты хоть каблуки носишь иногда?

– Ношу! – соврала Ира и натянула шапку поглубже на уши от волнения и стыда, что врёт, как маленькая.

Ну, конечно, маленький каблук, школьный, имеется, но чтобы каблы настоящие – никогда. Она и ходить на них не сможет, хоть и не пробовала ни разу. Вон как девочки на них ковыляют, смотреть больно, но красиво, спору нет. Может, и она когда рискнёт? Не в таком же положении!

Странно, Олег Петрович заметил, а Юлий нет. Интересно, какая реакция будет? Может, взять и сказать как есть? Так ему и всё равно, наверно, просто дружит со мной от нечего делать.

Видела она его подружек – не девочки, а картинки, куда ей с ними тягаться. Иван прямо в лицо сказал, скучная она и неинтересная.

По Каменноостровскому неслись машины. Белый снег кружил в свете фонарей и ложился на тротуар. Витрины и вывески зазывали последних покупателей. Втянув шеи в воротники, чтобы не растерять тепло по пути домой, озябшие прохожие смешно походили на питерских воробьев.

– Ты давно с отцом живёшь?

– Давно.

– Немногословная ты. А как папа тебя называет?

– Ириша.

– Мне нравится твоё имя. Я тебя сегодня на одной радиостанции слушал. Ты талант!

– Ой, не знаю! Сама не понимаю, как так всё получилось, не могла представить, что меня по радио крутить будут, в телевизоре покажут. На улице узнавать начали. Так стесняюсь, если честно… И приятно! – прошептала Ирина, и её глаза загорелись – словно о чем-то запретном поведала.

Она ему нравилась. С ней было просто, без напряга. Нельзя сказать, что он постоянно вспоминал её – время от времени. Если вспомнит, почему-то улыбаться начнёт. Была в ней нежность, которая не отпускала. С Мариной пару лет провстречался, думал, серьёзно, навсегда. Расстались – понял, что любил её как бабу роскошную: попа, ноги, грудь… Он не ревнивый, всегда свободу всем давал. Марине особенно верил, вернее, доверял. Она часто одна с подругами на море ездила и по клубам без него ходила, если ему в лом идти было – уставал или к очередному судебному разбирательству готовился. Что ей, такой красивой и весёлой, дома киснуть. В один день всё закончилось. Сидели в «Европейской» на первом этаже, в китайском. Сразу почувствовал, странно ведёт себя. Улыбается, а сама нет-нет одним глазом в телефон и пишет что-то короткое. Неожиданно подружка её показалась – машину увидела, решила забежать, повидаться. Марина телефон на стол бросила и к ней навстречу вскочила, руками от радости машет. Никогда такой ерундой не страдал! Схватил телефон – не успел заблокироваться, немного увидел, но достаточно, чтобы всё вверх дном перевернулось. Отвёз Марину домой без расспросов, где только силы нашёл? Придумал, что голова раскалывается и вставать рано. Она губы дула, обиженную изображала. К себе приехал, первым делом её фотки удалил, потом собрал всё из ванной: щётку зубную, кремы какие-то, халатик кружевной, – в мешок мусорный и на помойку снёс. Заблокировал номер, виски со льдом выпил и вырубился мгновенно. Марина потом вылавливала его то у работы, то у подъезда пасла, в машине часами сидела. Слезы, истерики, оправдания. Виснет, как груша, на шее, целоваться лезет, пытается разжалобить. Куда там, поезд ушёл! Ему друг сказал – значит, не любил, раз простить не смог. Разве прощают такое? Наверно, кто-то может через такое перешагнуть, он – нет. Главное, не переживал особо, как рукой сняло всю любовь, а ведь мог и жениться, и детей нарожать. Какое-то недоверие к женскому полу появилось. Казалось, что все эффектные длинноногое красотки одного пошиба, не могут определиться, всех на себя примеряют – вдруг лучше клюнет. А простеньких он не любил. Никогда бы на Иру взгляда не кинул, если б не случай, видно, есть такие, которых разглядеть надо – неброские, как жемчужинка в раковине.

Снег падал, кружился и смешно ложился на Ирину вязаную шапочку с лохматым помпоном. На углу призывно манила теплом и маковым пирогом кофейня.

– Зайдём? Не замёрзла? – он только сейчас заметил, как она глубоко прячет руки в карманы. – Ты что без перчаток?

– Забыла! – она вынула озябшие пальцы и поднесла к губам.

Юлий снял свои, тёплые, и протянул Ире.

– А ты?

– Я – мужчина, ты – женщина, хоть и смешная. Не спорь!

Макового пирога не было, закончился. Зато пирожное «Картошка» наисвежайшее и эклеры отменные, сообщила любезная продавщица. Ира с жадностью уплетала второй эклер, запивая ягодным чаем.

– Ну ты и обжора! А с виду и не скажешь. Ножки спички, и мордочка с кулачок.

«Ты ещё мой живот не видел», – подумала Ира и уставилась в окно.

– Ты что, обиделась? Я же пошутил, – он протянул руку и дотронулся до её щеки. – Ладно, прости… Больше никогда не буду шутить над тобой.

В помещении было приятно, опять выходить на заснеженную улицу не хотелось.

– Ты одна у отца?

– Да. А ты?

– У меня брат старший есть. Мы разные. Он другой. Святой человек, бессребреник. Первый мед закончил, ординатуру – работает в простой районной поликлинике, уже много лет, ни в какую не хочет в частную клинику переходить. Специалист отличный. Лор. Я ему говорю: расти надо. А он: «А чем здесь не рост?» Живёт на скромную зарплату. Женился недавно на женщине из регистратуры, на двенадцать лет старше. Детей нет, ему и так хорошо. Люблю, говорит. Раз не может, значит, такая судьба у нас, а сам детей любит, трясётся. Странный! Я бы так не мог. Родители тоже недовольны. У меня предки отличные, вроде современные, а его не могут понять. Да что они, я сам не понимаю. Мог бы хорошую карьеру сделать, зарплату приличную получать, жену нормальную найти. Не надо!

– А я его понимаю. Занимается любимым делом, человека по душе нашёл. Что ещё надо для счастья?

– Мне вот много всего надо. Я и так прилично добился в свои тридцать с небольшим. Мы с ребятами несколько лет назад адвокатскую контору открыли. Теперь их несколько. У меня ещё много планов. Ну что, пошли? Сонная совсем.

«Какие у неё губы красивые, припухшие, как ревела весь день, трогательно», – подумал он.

– Дай мне свой телефон. Может, на неделе созвонимся, ещё на прогулку выйдем. Я сто лет так не гулял, просто, без дел и забот.

Дорога домой оказалась гораздо короче, может, торопились, чтобы не окоченеть. Температура не такая низкая, а питерская влажность даёт о себе знать, и ветер поднялся, щёки щиплет.

Юлий позвонил через пару дней.

– Приходи ко мне вечером, гитару бери. Я ужин приготовлю, посидим, поболтаем. Я накануне Нового года в Таиланд улечу с друзьями, когда ещё встретимся? На работе завал.

Ира отказываться не стала и хотела наконец-то ему про Наденьку рассказать. Нечестно получается, нравился он ей очень и нежность к себе чувствовала, непросто он к ней относится, что-то ещё в этом есть.

В парикмахерскую сходила, укладку сделала и маникюр, глаза в кои веки подкрасила. Большие они у неё, а накрашенные на пол-лица будут. Губы чуть опухшие, так это от беременности, врач сказал. Губы губами, а надеть что? Пришлось опять папину рубаху позаимствовать, хорошо брючки для беременных в «Кенгуру» купила. Разглядывает себя в зеркало – совсем не видно, что с животом.

Надо же, какой аккуратный, а у мамы арбуз, папа сказал. Вдруг ребёнок совсем крошечный родится? Сидит себе тихо, редко когда шебуршится внутри, только по ночам спать мешает.

Юля, как она называла его про себя, встретил Иру, заулыбался.

– Почему гитару не взяла? – кинулся на радостях пуховик помогать стягивать, обхватил сильными руками и неожиданно к себе прижал.

Она не успела даже руки вытянуть.

Юлий испуганно отскочил, стал нервно поправлять волосы, на лице застыл вопрос, который никак не хотел задаваться.

– Я хотела тебе сегодня сказать, – ей стало не по себе.

Схватить пуховик и сейчас же убраться вон из его квартиры!

Он понял, что она собирается сделать, и преградил путь.

– Проходи на кухню. Я там всё накрыл. Сейчас буженина будет готова. Ты же ешь мясо?

– Ем.

Ира неуклюже попыталась снять ботинки. Стала искать, куда бы присесть.

– Стой, не наклоняйся, я помогу тебе…

Он бережно расшнуровал один, потом другой ботинок. Она молча стояла, едва держась за его плечи.

Юлий не мог припомнить, чтобы он кому-то помогал снять ботинки, стоя почти на коленках. Вспомнил. Пятилетнему сыну двоюродной сестры, когда всей роднёй собирались на мамин юбилей. Ему было не по себе, словно обманули в чём-то очень важном.

Разговор за столом не клеился. Вино так и осталось стоять открытым и нетронутым. Буженина была вкусной, но Ира начисто потеряла аппетит и задумчиво ковыряла вилкой салат из зелёных листьев и авокадо. Может, рассказать ему всё от начала и до конца?.. Зачем? Поздно. Надо было сразу, ещё когда была Вика, и она отказалась от шампанского. Что её остановило? Может, он понравился ей с первой минуты, как их взгляды встретились и он улыбнулся ей? Так на что она рассчитывала? Появится Надя, и он всё равно встретит её с коляской во дворе. Аист принёс? Хотелось, чтобы хоть ненадолго продлилась эта игра в симпатию. Вот в чём правда!

– Мне пора.

– Я провожу.

– Так я же напротив живу, не стоит. Зачем выходить на улицу?

– Не спорь! Подожди, я помогу тебе с твоими ботинками.

Он проводил её до самого лифта.

– Пока, – Ира старалась не смотреть на него и нажала кнопку последнего этажа.

– Береги себя!

Двери лифта медленно закрылись.

Папа был дома и что-то колдовал на кухне.

– А, Ириш, это ты?

Как была в пуховике и ботинках, так и присела к столу.

– Пап, а ты бы мог влюбиться в беременную женщину?

– Я? Зачем?

– Вот и я думаю, зачем?

– Что ты какими-то загадками разговариваешь? Случилось что?

– Нет, всё по-прежнему. Ладно, пойду ложиться, завтра на студию. Устала как-то сегодня.

Сама пошла в свою комнату, взяла гитару и села в кресло у окна. Пальцы не слушались, но она наигрывала и наигрывала какую-то мелодию, которая рождалась сама по себе. Немного грустная, но без обречённости. В ней теплилась надежда, что все будет хорошо, и самое важное в её жизни – это Наденька, и на все хватит сил, потому что самое главное решение в своей жизни она уже однажды приняла и не жалеет ни капельки.

Новый год справлять дома – традиция. Решено было особо не забивать голову, а купить всё готовое в соседней кулинарии – и оливье, и студень, и пирог с капустой, и селёдку разделанную. Ира накрывала на стол. Десять вечера. Надя с самого утра неспокойно вела себя, то и дело пинала маму крошечными ножками. Ира ойкала от неожиданности и нежно поглаживала живот, который становился больше день ото дня.

В одиннадцать сели за стол. Ёлку не ставили, отец принёс раскидистые еловые ветки с шишками. Ирина поставила ветки в старинную вазу и украсила игрушками и серебряным дождём – чем не ёлка?

Папа достал с антресолей большого старого Деда Мороза, который помнит Иришу в её самый первый Новый год. Отец купил его в ДЛТ и, довольный, притащил домой, а она испугалось ватного Деда и устроила дикий рёв. Каждый год рассказывал эту забавную историю. Ему она очень нравилась, а Ира никогда не говорила, что слышит её ровно столько, сколько помнит себя.

В дверь позвонили.

– Кого несёт неладная? – отец нехотя оторвался от оливье и телевизора.

– Может, соседи за чем-нибудь? Я открою, пап, сиди!

На пороге стоял Юлий в чёрном элегантном костюме, белой рубашке, пёстрый платочек лихо вставлен в верхний кармашек пиджака. В руках он держал бутылку шампанского и огромный торт из кондитерской «Север».

– Привет!

Ира открыла рот от удивления. Вот кого-кого она не ожидала увидеть, так это Юлю.

– Ты же в Таиланд с друзьями собирался?

– Я не поехал, отказался в последний момент, почти в самолёте уже сидел, – он улыбался, но был взволнован. – Ира, мой брат женился на женщине, у которой не может быть детей, и он это знал. Он не отказался от неё, потому что полюбил. Почему тогда я не могу быть с женщиной, у которой есть ребёнок? То есть будет. Какая разница! Я бы мог познакомиться с тобой, когда ему было бы три года или пять лет, и это ничего бы не изменило в моем отношении к тебе. У меня было много времени обо всём подумать. И я понял, что это всё условности, шелуха!

Он говорил и говорил.

Ира молча смотрела на него своими огромными глазами оленёнка, потом дотронулась рукой до живота, наверно, Наденьке передалось её состояние, и она устроила настоящие половецкие пляски.

Юлий на мгновение умолк.

– А кто у тебя там?

– Девочка, – с улыбкой ответила Ира. – Наденька!

– Жаль!

– Почему?

– Я пацана хотел…

– Вы что, сговорились с папой? Пошли скорее за стол, сейчас старый год провожать начнём. Папа обрадуется, компания получилась, целых четыре человека.

– А четвёртый кто?

– Как кто? Надя!

– Извини… – он улыбнулся. – Не привык ещё… Ну тогда пошли, девочки, к столу. А то так и Новый год пропустим.