Тризны вечером не было. И вообще всё понеслось кувырком и не в лад. Ехали, думали: дух переведут. Вышло иначе.

Клесх только из мыльни воротился, ещё с волосами сырыми и рубахой, липнущей к влажному телу, распорядился через оборот собирать креффов.

Нэд зашёл к главе, когда тот жадно ел, одновременно с этим разбирая сорочьи грамоты, накопившиеся за дни отлучки.

– Что ты взбудоражился? – спросил посадник. – Нет ведь уже этого Серого. Дай людям роздыха. Поспокойнее всё же дни для Цитадели настали…

Клесх посмотрел на него поверх развёрнутого свитка угрюмо и зло.

– Нет и не будет у Цитадели спокойных дней, Нэд. Нешто ты не понял? Ходящая нынче из крепости вышла! И защита, которую Бьерга установила, не стала ей преградой. Я выучам наказал засовы задвинуть и у ворот на страже всю ночь стоять. Аты «дай людям роздыха».

Посадник слушал эту гневную отповедь с вытянувшимся лицом.

– Погоди, погоди! Ты другого кого пробовал за ворота вывести?

– Попробуем ещё, время будет, – утешил его Клесх. – Нынче надо решать, что делать станем, ежели ходящие в города и веси, как в свои логовища, ходить начнут. Вот уж запоём… Сегодня Лесану надо усадить в креффат. Хватит ей без дела болтаться. Рустиного старшого выуча, не помню имени, тоже. А ещё Лаштиных Ургая и Хабора, Ольстова Ильгара. А то у нас не креффат, а сборище стариков и калек. – Глава уже не глядел на собеседника и не думал о том, что речь его резка и в чём-то обидна. Он гвоздил и гвоздил словами: – В Любяны и Печища надо отправить ратоборцев. Ихние-то сгибли. Отрядим Дареновых старших. У него всегда крепкие ребята были. К слову, у Ольста Звенец – толковый парень, уже год в суйлешской тройке квасится. Надо отзывать в Цитадель, а на его место поставить да хоть Свельта, он как раз доучился. И завтра же всех воев распустить обратно по тройкам. Нечего им тут рассиживаться. В дороге раны зализали и надрыхлись, как хорьки. Будет с них. Креффам пора за выучами ехать. Весна на исходе: не ныне, так завтра всех осенённых пересватают, а мы потом будем локти грызть!

Нэд вскинул руки, призывая главу хоть на миг осадить несущиеся вскачь мысли.

– Охолонись! Я понял. Всё понял. Успокойся, Клесх. Что ты взъярился?

Посадник пожиты́м умом понял то, чего на его месте не понял бы иной: Клесх, всю жизнь боровшийся с трудностями в одиночку, нынче не знал, как ему разорваться, чтобы ничего не упустить.

– Охолонись, – повторил Нэд. – Дай людям хоть пыль дорожную смыть, чистое вздеть, да по куску в рот закинуть. Я тебе вот что скажу: старших выучей до осени оставь гонять подлетков, молодых креффов, а с ними Бьергу, Ихтора, Лашту и Донатоса отправь искать осенённых. В крепости со мной останутся старики и выучи. А там видно будет.

Клесх задумался и покачал головой.

– Иначе всё, Нэд. И оборачиваться нам теперь вдвое быстрее придётся. Или ты не понял? Так я объясню. У нас ведь тут Лют ещё. И он не впусте обратно притащился, не за-ради одних лишь девок своих. У него и другая надобь есть. Он нам помог и теперь будет торговаться за стаю. А ещё он нынче видел, как ходящая за ворота выбежала. Вернее, учуял. Хм… А ведь верно: у волколаков острый нюх. Ходящего от человека они завсегда отличат…

Мысли главы скакали как блохи. Нэд за ними уже не поспевал, да и сам Клесх, видать, тоже.

– Довольно! – твёрдо сказал посадник. – Утро вечера мудренее. Это у тебя шило в заду. А за окном ночь. Люди хотят спать. Креффат, оборотни, выучи – все обождут до рассвета. Да и ты уймёшься, покуда голова не лопнула.

Клесх в ответ на эту отповедь вдруг беззвучно засмеялся.

– Спать хотят. – Он уткнулся лбом в ладонь, плечи подрагивали. – А я-то подумал… Понял, понял. С Бьергой, поди, и парой слов перемолвиться не успели? Иди уж. Спи!

В последнее слово он нарочно подбавил издёвки.

– Да тьфу на тебя!

Посадник разозлился и ушёл, но в коридоре остановился. Самому смешно сделалось.

На нижнем ярусе Нэд столкнулся с Ильгаром, который с небольшим свёртком в руках торопился в сторону поварни.

– А вот и ты! – обрадовался крефф. – Завтра после зау́трока сразу поднимайся к главе.

Молодой обережник растерянно кивнул, недоумевая, зачем в такую рань будет нужен Клесху. Впрочем, нынче у него была другая забота.

«Забота», когда ратоборец вошёл на поварню, протирала миски.

– Нелюба! – окликнул он её.

Девушка обернулась. Лицо обиженное, глаза сердитые.

– Я купил в Старграде. – Вой с улыбкой неловко протянул ей свёрток и добавил: – Хотел до отъезда отдать, но… вдруг не воротился бы.

Девушка медленно протянула руку, словно боясь коснуться подарка. Ильгар терпеливо ждал.

Это было покрывало из тех, какие носят мужние женщины, пряча волосы. Красивое. Тонкой работы, с затейливой вышивкой по краю.

На поварне воцарилась тишина. Нелюба молча взяла дар и, не отводя взгляда от обережника, накинула на голову. В тонком покрывале она мгновенно стала старше и строже. Девушки и служки с улыбками переглядывались.

Лишь одна осталась равнодушна к случившемуся. Впрочем, никто не видел, чтобы Лела хоть раз улыбалась.

* * *

Тамир плохо помнил дорогу до Цитадели. Да и приезд в крепость тоже отзывался в нём беспорядочными вспышками: его тормошили креффы, но быстро отступались, потому что отвечал он коротко и скупо. Клесх сказал: назавтра будет разговор. Будет так будет. Всё равно.

Похоронили погибших. Донатос поглядел на бывшего выученика и на обряд звать не стал. Словно понял, что парню нынче не до похорон.

Тамир сходил в мыльню, потом в трапезную. А чем ещё себя занять, не знал. Потому бесцельно бродил с яруса на ярус. Надеялся: в душе что-нибудь да отзовётся, и он перестанет быть пустой скорлупой, наполнится хоть чем-то: горем, разочарованием, надеждой… Но старые стены оставались старыми стенами, всходы – всходами, а люди – людьми.

Он поднялся на вершину северной башни и долго сидел на узком подоконнике, силясь уразуметь, зачем сюда пришёл и что у него с этой башней связано. Впусте. Посмотрел на лес в сумерках, на лиловое небо, на воро́н, сидящих на зубцах стены. Стало скучно.

Он воротился во двор. Сходил в башню целителей, повдыхал запах трав. Сушенина будила смутные, не воспоминания даже, тени воспоминаний. Но непонятно было: приятные или нет. Тамир ушёл.

Послонялся по двору. Поглядел на затянутое облаками тёмное небо. Стоял долго-долго. Наконец понял, что уже давно перевалило за полночь, и пошёл спать.

Спал он без снов и пробудился, едва занялся рассвет. Отдохнувший и по-прежнему пустой, как скорлупа. Сызнова оделся, сызнова отправился ходить по спящей крепости. Поймал себя на слабой зависти к тем, кто ещё спал. Им-то уж точно не было так тошно, как ему.

Посидев на лавке возле башни целителей и поглядев, как заливают Цитадель рассветные краски, Тамир отправился на поварню. Не потому, что проголодался, а потому, что во всех прочих местах уже был.

На поварне оказалось ожидаемо пусто. Служки ещё не поднялись. И только за столом возле окна стройная, незнакомая колдуну девушка месила хлебы. Почему-то это пробудило в его душе слабое любопытство.

Обережник застыл, привалившись плечом к дверному косяку, и наблюдал, как девушка яростно ворочает белый ком теста. Косые лучи встающего солнца лились в раскрытое окно, делая каменные пол и стены поварни бледно-розовыми. Мука с широкой доски взлетала белой пылью и медленно оседала обратно. Стряпуха крутила, вертела тесто, проминала ладонями, продавливала пальцами, и оно послушно расползалось или, наоборот, собиралось в ком.

Тамир заворожённо наблюдал за тонкими руками, за белой лёгкой мучной пылью. А потом вдруг с удивлением понял, что девушка плачет. Иногда она застывала, погрузив обе руки в тесто, беспомощно всхлипывала, но затем сердито вытирала лицо локтем и продолжала свой яростный труд, больше похожий на сражение.

Стряпуха, видать, почувствовала сторонний взгляд, потому что резко обернулась и испуганно уставилась на неслышно явившегося мужчину. От неё не укрылось ни его серое одеяние, ни густая седина в тёмных волосах, ни уставшее лицо.

– Что глядишь? – спросила она звенящим от слёз голосом.

Колдун покачал головой.

Девушка отвернулась и сызнова набросилась на тесто. Тамир подумал, что ежели бы она осмелилась, то набросилась бы с такой же яростью на него за то, что явился без спросу и глядел, как она плачет по неведомой и, в общем-то, совсем неинтересной ему причине.

– Чего встал? – Лела сызнова сердито оглянулась на колдуна.

Она ненавидела себя за то, что кто-то застал её в слезах, ненавидела Цитадель, ненавидела эту клятую поварню, ненавидела своё одиночество, ненавидела мужчину, смотревшего на неё. Единственная радость была в её жизни: спозаранку прийти сюда месить тесто, вымещая на нём обиду, боль и унижение. Выплакаться, покуда никто не видит и не слышит, покуда никто не станет жалеть или зубоскалить, говоря, что, мол, поделом. Выплакаться и весь день потом хранить ледяное презрение.

Лела надеялась: колдун развернётся и уйдёт. Впусте. Он продолжал стоять и немигающим взглядом наблюдать, как она выплёскивает злобу и досаду на будущих хлебах.

Вот что ему надо?

Девушку душили рыдания. Нешто ей теперь и в том, чтобы выплакаться в одиночестве, будет отказано? Может, глава нарочно приставил этого хмурого соглядатая следить, не удумала ли дочь казнённого посадника какую пакость?

– Чего уставился? – Лела сызнова повернулась к равнодушно молчавшему колдуну и вдруг, едва не разрыдавшись, воскликнула: – Лучше бы муки подал!

Он отлепился от косяка. Прошёл к рукомойнику, сполоснул покрытые застарелыми шрамами ладони, вытер о чистый рушник, зачерпнул из мешка горсть муки, бросил на доску. Потом так же молча вытянул руки девушки из теста и отодвинул её от стола.

Лела заворожённо следила, как широкие смуглые ладони ловко обкатывают тесто в муке.

– Что ты его колотишь, словно бельё в полынье? – спокойно спросил обережник.

Девушка не нашлась с ответом. Она застыла возле окна, держа на отлёте испачканные руки.

– Как тебя зовут? – сызнова задал вопрос колдун.

Она ответила:

– Лела.

Он кивнул.

– Хочешь сбитня? – осторожно поинтересовалась девушка.

И он кивнул ещё раз.

* * *

Однажды, когда они ещё ездили по сторожевым тройкам, Лют расспрашивал Лесану про солнце.

– Лесана, – позвал он, сидя на крыльце и глядя в ночное небо. – А солнце – оно какое?

Обережница пожала плечами. Она стояла рядом и задумчиво смотрела на звёздную дорожку.

– Тёплое… радостное…

Оборотень хмыкнул и перевёл взгляд на девушку. А потом кивнул на маслянисто-жёлтую луну, чей скорбный лик взирал с высоты вниз, и спросил:

– А лицо у него есть?

Лесана сперва не поняла, а потом рассмеялась.

– Не знаю. Наверное, нет.

– Почему не знаешь? – удивился ходящий.

– Оно очень яркое, Лют, – терпеливо объяснила обережница. – На него нельзя смотреть. А ежели смотришь, то слепнешь, ничего не видишь.

– Слепнешь?

Оборотень вскинул брови. Стало ясно, что её слова не вызывают у него доверия.

– Оно ярче луны, – с улыбкой объяснила Лесана. – Много-много ярче. Люди на него не могут глядеть.

– Я знаю, что ярче, – ответил Лют. – Я не знал, что вы тоже не можете на него глядеть. Вот бы посмотреть…

– На что? – спросила девушка.

– Ну как это, когда солнце. – Оборотень развёл руками. – Вот небо, оно чёрное…

– Голубое. – Лесана улыбнулась. – Днём небо голубое. Или синее. Как незабудки.

Волколак озадачился и даже уточнил:

– Не чёрное?

– Нет. – Она сызнова улыбнулась. – Вовсе не чёрное. И звёзд нет. А облака белые, как сливки. А ещё бывают сизые, словно крылья горлицы, или жёлтые, как пенки, а на закате ещё красные, будто калина…

– Поглядеть бы, – со вздохом сказал Лют.

Он был любопытный.

Ныне же Лесана проснулась оттого, что волколак тормошил её за плечо. Девушка с трудом разлепила веки.

– Лесана! Лесана!

– А?

Спросонья она никак не могла взять в толк, чего он так всполошился. И вдруг поняла: яркое утреннее солнце заливало покойчик.

Лют смотрел на девушку. По его лицу катились слёзы.

Обережница тут же зашарила рукой в поисках брошенной накануне где-то рядом повязки. Но оборотень перехватил её запястье и потрясённо сказал:

– Лесана, я вижу! Небо взаправду голубое! – Глаза у него слезились. Но он не слеп. И продолжал трясти девушку за плечи. – Я вижу, понимаешь? Вижу!

И столько счастья было в голосе ходящего, что обережница взяла его лицо в ладони. Слёзы ручьём полились по её пальцам. Она вытирала их, но они всё одно текли и текли.

– Как ты можешь видеть? – ничего не понимая, спросила Лесана.

– Не знаю, – с улыбкой ответил Лют. – Не знаю…