Лесана склонилась над телегой, в которой спал Тамир. Тонкие серебристые жилы бледно мерцали у него под кожей. Руки были холодные, черты лица резкие, как у старика, а седина в тёмных волосах сделалась даже гуще, чем прежде.

– Ну как он? – спросил подошедший Кресень.

– Не знаю, – честно ответила обережница и повернулась к спутнику.

Кресень в простой рубахе с небогатой вышивкой по вороту, в видавших виды холщовых портах, невзрачной свите и мятой шапке казался Лесане незнакомым чужином. В обозе таких «чужинов» был ещё десяток. Из-за непривычной одёжи и шапок, скрывающих короткостриженые волосы, девушка с трудом узнавала знакомых ещё со времён учёбы обережников.

По счастью, самой Лесане сызнова рядиться в женские рубахи не пришлось, так что она единственная из всех была одета как ратоборец. Остальные же облачились кто во что горазд: одни в дорогие рубахи и свиты купцов, другие в льняную пестрядь простого люда. Со стороны поглядеть – обоз как обоз. Едет народ: кто торговать, кто с оказией к родне, кто на отход или в город на мены. И ведёт всех девка-вой.

Чёт, славутский ратоборец, разоделся в добротную свиту, даже гривну нацепил и ходил теперь важный, в шапке набекрень, иногда отвешивая подзатыльники ехавшим вместе с осенёнными дружинникам, коих потехи ради называл «холуями». Остальные обережники посмеивались в нарочно отпущенные бороды. Купец из Чёта вышел видный: статный, самодовольный и заносчивый.

Лесана тоже забавлялась. Уж кого-кого, а славутского воя она в столь лихом лицедействе даже не подозревала.

Хлад, суйлешский колдун, раздобывший Хранители весть где богато расшитую голоше́йку[25], едва сдерживал хохот, когда Чёт брался дурачиться.

И всё б хорошо, ежели б не Тамир. Из-за него Лесане было не до смеха. Из-за него и из-за сбежавшего Люта.

Чего душой кривить: Клесх отправил их по городам и весям не за-ради того, чтобы волколака псами потравить. Лесана объезжала сторожевые тройки с наказом собираться к отъезду: искать одёжу простую, но сношенную, взять с собой дружинников посмышлёнее да укрепить города, кои предстояло покинуть. Благо облавы, устроенные при помощи Люта, вынудили ходящих залечь по норам, дали роздых и людям, и обережникам.

Глава отзывал воев в крепость. Нынче ратоборцы оставили заботы о насущном на целителей да колдунов, разбились на невеликие обозы и покинули сторожевые тройки. Со всех городов потянутся в Цитадель телеги будто бы с простым людом, а на деле с ряжеными обережниками. Вот один из таких обозов с десятком осенённых и вела ныне Лесана.

Будь хоть сто глаз у чащи, не разберут ни волки, ни кровососы: охотники перед ними или простые путники. И до последнего не узнают, что крепость оружается.

Ежели бы ещё Лесана не упустила Люта… Он о намерениях Цитадели ни сном ни духом, но и без того мог многое поведать. Как же она оплошала!

Девушка укрыла меховым одеялом зябшего Тамира и вернулась во главу обоза.

– Ну, поехали, что ли? – недовольно сказал из своего возка Чёт и добавил: – Платишь вам, платишь, так еле тащитесь.

Хлад не удержался, прыснул, за что тут же получил подзатыльник от «купца».

Весело им. И вправду весело. Мужики и парни забавлялись, как малые дети. Лесана поперву угрюмо хохлилась, не понимая этой их беззаботности. Ну, право слово, как на Навий Велик день, когда и стар и млад рядятся в потешные одёжи, пугают друг дружку да стучатся в дома, требуя от хозяев откупиться угощением. Считается, чем страшнее разрядишься и чем сильнее пошумишь, тем лучше отпугнёшь злобную нежить.

Говорят, сей праздник задолго до ходящих появился. Лесана и сама его любила. Уж как они с подружками разрисовывали лица и руки сажей, как растрёпывали косы, вплетая в них ветки и солому, как рядились в вывернутые мехом наружу тулупы и опоясывались мочалом! Но то ведь когда было? Нынче уж всё выстудило в ней. И от чистого сердца обережница полагала, что так же выстужено людское в других осенённых. А теперь смотрела, как дурачатся битые жизнью мужики, и диву давалась!

Потом лишь запоздало поняла: никто из них знать не знает, вернётся ли обратно, сгибнет ли или похоронит товарища. И эта неизвестность заставляла каждого острее чуять жизнь, радоваться хоть чему-то. Да и часто ли удаётся воям свидеться? А ведь многие из них допрежь учились вместе. Потому-то нынче им было отрадно побыть пускай ряжеными, но простыми людьми. Примерить на себя жизнь, которая прошла мимо. Вот и дурачился Чёт, а остальные с готовностью ему подыгрывали. Потеха!

Тамир опамятовался ввечеру. Сел в возке, потёр руками бледное лицо, сказал подошедшей Лесане:

– Скажи мне, красивая, долго ехать ещё?

Она внимательно всмотрелась в тёмные глаза. Взгляд колдуна был тяжёлый, чужой. Хотя что взгляд! Сроду не назвал бы её Тамир красивой.

– Это смотря куда ты собрался, – осторожно ответила девушка.

Собеседник усмехнулся.

– Вестимо куда. В Цитадель.

Обережница не знала, что сказать, что спросить, поэтому ответила лишь:

– Дней через пять. – А потом позвала несмело: – Тамир?

Мужчина усмехнулся.

– Что?

– Ты не Тамир, – сказала Лесана.

Он кивнул.

– Верно.

Повисла тишина. Только слышно было, как Чёт гоняет вокруг костра «холуёв», чтобы живее стряпали похлёбку, покуда вовсе не стемнело.

– Зачем ты зовёшь его? – негромко спросил Ивор. – Он ведь тебе не нужен. Его ничто не держало.

– Где не держало? – спросила Лесана враждебно.

– Здесь. – Ивор развёл руками. – Среди вас. Иначе он бы противился.

– Ты заперт резой, – жёстко напомнила обережница. – Ты ничего не можешь.

Ивор улыбнулся. Точнее, улыбнулся Тамир, но Лесана допрежь не видала у него такой улыбки. Кривой и язвительной.

– Не могу. Но мне и не надо.

Девушка нависла над колдуном.

– Тогда зачем ты к нему прицепился?

– Я же сказал, он сам позволил. А остальное объясню в Цитадели, – ответил Ивор.

– Кому? – спросила обережница. – Главе?

Навий поморщился.

– Тому, кто поймёт. Ты вот не понимаешь. Нешто ты не видишь, как перепуталось всё? Я, он, люди, нежить. Нешто это хорошо? Нешто правильно? Я жду. Другой ищет. Год ищет, век… Солнце то взойдёт, то сызнова сядет. А то нет его. И будто тьма. Глядь, а не в мире тьма, но в душе. И сочится оттуда холодом… Зябко. Не видно ни зги. А как искать в потёмках? Надо свет. Яркий. Чтоб каждую ветку, иголку каждую в его лучах разглядеть. Дорогу найти. Встретиться. Не всё же впотьмах блуждать… Да и душа болит, болит… Болела у тебя душа когда-нибудь, девушка? Знаешь, каково это, когда на сердце будто вышивку кладут: пронзают иглой и нить кровавую тянут сквозь плоть, а потом сызнова втыкают, наново тянут. И нет этой муке конца, нет исцеления…

Он не говорил, шептал жарко и прерывисто, глядя на Лесану безумными очами. Тёмными, страшными. Только чернота была в них. И боль. Должно быть, та самая, о коей он говорил, коя его терзала.

Обережница понимала: беседовать с безумной навью глупо, а выведывать что-то и подавно. Поэтому отпрянула, вытянула из-за пояса временно взятый у Тамира нож – свой-то она так и не нашла – и велела:

– Заголись. Резу подновлю.

Лихорадочное безумие в глазах Ивора погасло. Он покорно задрал рубаху. И Лесана без жалости рассекла незажившую за минувшие сутки рану, опалила сиянием дара. Кровь текла медленно, словно неохотно.

Колдун закрыл глаза, лёг ничком обратно в возок и больше не поднял головы. На принесённую чуть позже Лесаной горячую похлёбку он посмотрел с му́кой.

– Ежели хочешь доехать до Цитадели, надо есть, – сказала обережница.

Навий подчинился. Уразумел, видать, что занятое им тело нуждается в пище. Ел он медленно и без жадности, так как не проголодался и не чувствовал вкуса. А потом вернул миску и лёг обратно, безучастный ко всему происходящему.