Клёна сидела на широком подоконнике узкого окна северной башни и смотрела вниз. Лашта сёк провинившегося выуча. Свист хлыста эхом метался меж каменных стен. Видать, сильно вызверили креффа, коли он в такую рань за кнут взялся.

Девушка видела, как крепкий парень молча вздрагивает под плетью. Жалко его. Нешто и Фебра вот так же сёк её отец? Наверняка ведь было… Лишь тут, в Цитадели, Клёна осознала, как менялся Клесх, приезжая в Лущаны. Другим становился. А здесь словно каменел, в монолит обращался. Ни слабинки, ни мягкости. Крепость взыскивала с обережников людское.

Тонкие пальцы теребили завязки на рукаве. Клёна размышляла о Фебре. Ей теперь навещать его было тягостно. Думала, едва он начнёт поправляться, сердце у неё перестанет страдать: жив ведь… Но так нестерпимо было глядеть на него, исхудавшего, беспомощного, слабого! Так мучительно было видеть, как он заново учится тому, что умел прежде: сидеть, держать ложку…

Она замечала: ему неловко при ней. И гадала теперь: пойти или нет? Вот ведь мука какая!

Ихтор, глядя на парня, удивлялся.

– Уж не знаю, каким чудом ты поправляешься. Видать, крепко о тебе Хранители радеют…

И правда. Рука, коей следовало повиснуть плетью, окрепла. Меч ею, конечно, уже не удержать, но костыль – вполне. Глаз, коему прочили остаться незрячим, начал видеть. Слух возвращался. Силы прибывали. Жаль, ногу новую чудесное снадобье отрастить не могло.

Крепость духа закаляли в обережниках. И Фебр не стенал, не жаловался. Он был рад тому, что остался жив и шёл на поправку. Однако при Клёне всякий раз менялся. Неуловимо для себя, но очень заметно для неё.

Она видела: её забота ему в тягость. Следовало уйти и больше не приходить. Девушка так и сделала. А свободные обороты теперь проводила тут, на последнем ярусе северной башни. Быть среди людей оказалось слишком нелегко. Все ведь знали, как она бегала за Фебром. И вдруг нынче охладела. Небось думали, опамятовалась, дурёха, осознала. Уж Руста, поди, точно так и считал.

Клёна с тоской размышляла, что поступила правильно. Незачем выматывать парню душу. Насильно мила не будешь…

В этот миг со своей высоты девушка увидела, как в башню целителей вошла стройная красавица с длинной белокурой косой. Волколачка. Знать, выпустили всё-таки, не стали взаперти держать. Интересно, зачем она к целителям подалась? Захворала, что ли?

Клёна достала из холщового мешочка, который носила на опояске, полоски бересты с начертанными на них резами, взялась перебирать, шевеля губами. Грамота давалась ей легко, да и разум занимала. Не всё же о судьбе своей дырявой печалиться.

* * *

Когда хлопнула входная дверь, Ихтор не обернулся, только подумал, мол, что-то рано нынче Руста распустил своих послушников.

– Зайти-то можно? – спросили от порога.

Целитель изумлённо оглянулся и увидел прижавшуюся плечом к косяку Мару.

– Так можно иль прогонишь? – сызнова спросила она.

– Заходи. – Ихтор пожал плечами. – Никак глава тебя выпустил?

Девка по-хозяйски прошлась по лекарской, поглазела на мешочки с травами и подвешенную к потолку сушенину, заглянула в укрытый войлоком горшок. И только после этого обратила наконец свой взор на лекаря, ответила:

– Выпустил, выпустил… Фебр-то как? Очухался?

– Очухался, – хрипло донеслось откуда-то справа.

Волчица обрадованно встрепенулась и устремилась на голос.

– А, чудище патлатое! Не помер! – Едва обережник раскрыл рот, чтобы ей ответить, она отмахнулась. – Помню я, помню. И про Встрешника, и про болота… Не трудись! – Она уселась на край лавки, насмешливо оглядела бледного ратоборца и сказала весело: – Ишь ты! А я ведь думала: нос тебе совсем набок своротили. Глаз-то видит?

Девушка со знанием дела оттянула парню нижнее веко некогда незрячего глаза, но Фебр шлёпнул её по руке.

Волчица рассмеялась.

– Ну, раз дерёшься, значит, в жилу пошёл. А то лежал бревно бревном.

Ихтор стоял возле печи и задумчиво смотрел на нежданную гостью.

Та, будто почувствовав его взгляд, обернулась, сказала:

– Поднимать его надо, чтоб ходил. Доколе ты будешь заставлять его лежать?

– Рано ему ходить, – ответил целитель. – Он пока сидит, весь испариной покрывается.

Девка фыркнула.

– Полежи с его – вовсе ослабнешь.

– Ты зачем пришла? – спросил Ихтор. – Чего надо?

Мара пожала плечами.

– Вожак ваш сказал, мол, ещё раз задурю, на цепь во дворе посадит. Я на цепь не хочу. Пообещала не дурить. Вот он и выпустил. А куда мне здесь податься? Никого не знаю. Тебя, его, да ещё того, рыжего, с противной рожей… Вот и пришла.

Ихтор со вздохом покачал головой.

– Эх, и трепливая у вас порода… Что ты, что братец, как говорить начнёте, так остановиться не можете.

Девушка в ответ на эти слова рассмеялась.

– Зато с нами в старости нескучно будет.

– Ежели доживёте, – заметил Ихтор.

Она кивнула.

– Ежели доживём. – И тут же вновь посмотрела на Фебра. – Давай встать помогу?

Обережник кивнул, даже начал подниматься на локте.

– Рано, – остановил целитель. – Тебе ещё седмицу на этой лавке лежать, не меньше.

– Дай хоть попробовать парню! – рассердилась волчица. – Вы его своими заботами, того гляди, в яму уложите.

– Уходи, – сказал в ответ на это Ихтор. – А ежели остаться хочешь, не лезь и парня не баламуть.

Мара поглядела с усмешкой.

– Ты что, не видишь: он сам подняться хочет. Доколе вы его будете с ложки кормить? Хоть бы костыль сделали!

Во взгляде Фебра отразилась безмолвная мольба.

– Тьфу! – сердито сказала девушка, вставая с лавки. – До чего ж вы здесь народ противный!

– На его исцеление вся Цитадель дар лила, – напомнил Ихтор. – Поэтому встанет он, когда я дозволю, а не когда ему захочется.

– Дураки вы, – известила волчица, пожав плечами. – Он же не приучен хворать. Что вы его жалеете? Сделали из парня калеку. Ну подумаешь, полноги нет. Остальное-то цело!

– Вот же неймётся тебе! – изумился целитель. – Только выпустили, а ты уж сызнова под засов просишься.

Волколачка гордо вздёрнула подбородок.

– Не ты меня выпускал, не тебе и запирать! – сказала и ушла, даже дверью напоследок хлопнула.

А Фебр опять опустился на сенник и закрыл глаза.

* * *

– Эй… э-э-эй… хватит ворон считать, – негромко позвали Клёну от всхода.

Девушка обернулась. Мара стояла на верхних ступеньках и притопывала от нетерпения.

– Что? – Клёна покинула насиженное место.

– Со мной тут никто не говорит и все пытаются работать заставить, – пожаловалась волчица. – То им репу почисть, то полы помой… Надоели! – И тут же без перехода спросила: – А можешь попросить того косматого сколотить две палки?

Клёна сперва не поняла, о каком-таком косматом толкует собеседница, а потом вспомнила приземистого плотника с работного двора. Из-за круто вьющихся волос голова мужика, которого звали то ли Стропом, то ли Страдом, казалась вечно нечёсаной и лохматой.

– Смогу, – ответила девушка, но не удержалась, спросила: – А тебе зачем?

– Дык меня-то он и слушать не станет, – сказала ходящая, словно не расслышав вопроса. – Ты попроси, чтоб на крепкую палку локтя в четыре длиной сверху перекладину прибили.

– Попрошу. Только зачем тебе? – сызнова спросила Клёна.

– Зачем, зачем… – Мара отмахнулась. – Полы мыть. Тряпкой обмотаю и буду возить. Всё лучше, чем на карачках ползать!

Плотник, которого звали всё-таки Стропом, сколотил две палки прямо при ней, да ещё и рубанком пригладил, чтобы деревяшка не была занозистой.

Маре палка понравилась. Она тут же накрутила на короткую перекладину ветошь и ушла такая довольная, словно за добросовестное мытье полов ей обещали свободу.

Клёна пожала плечами и отправилась на поварню.

По чести сказать, шла она туда с неохотой. С недавнего времени на поварне, помимо страдающей уже которую седмицу Нелюбы, появилась ещё одна работница. Красивая, статная, но молчаливая и заносчивая. Звали её Лела.

Говаривали, будто приехала Лела в Цитадель вместе с матерью из Славути, и там-де была она боярской дочерью. Клёна решила: болтают. Зачем бы боярской дочери вместе с матушкой подаваться в Цитадель, да ещё и черна́вкой[24]?

Ещё сказывали, что гордячка допрежь у искройщиц трудилась. Но как-то раз пришёл Койра, принёс старую верхницу. Сунул её в руки первой попавшейся девке да велел скроить для главы обнову. Эта-де латаная-перелатаная уже. Девкой той, на беду, оказалась Лела. Верхницу-то она взять взяла, да тут же на пол швырнула. И якобы ещё добавила, мол, пусть хоть голым ходит! Койра за этакое непочтение сперва ослушницу высечь велел, а потом, коли рукоделье ей не по нраву, гнать на поварню на чёрную работу: мыть котлы и чистить печи. Вот она и мыла, и чистила. Но с лицом таким, будто за правду пострадала.

А ещё Лела отчего-то с первого же дня невзлюбила Клёну. И ведь не ругались, не ссорились, да и делить-то им было нечего, но только мимо дочери главы чернавка ходила, как мимо порожнего места. А ежели случалось Клёне просить что-то у неё, то Лела делала вид, будто не слышит. Выполняла лишь, когда иной кто обращался.

Нынче чернавка сызнова намывала горшки. И вроде бы ни слова она Клёне не говорила дурного, а тяготила. Да ещё не хватало Цветы, которую заместо боярской дочери отправили к искройщицам.

До позднего вечера Клёна хлопотала на поварне, чувствуя затылком холодный надменный взгляд. И так-то на душе тягостно, а тут ещё Лела эта…

* * *

Мара пришла в лекарскую под вечер, когда Ихтор отправился со своими выучами на нижние ярусы Цитадели, а на смену ему в башне устроился один из послушников Русты.

– Ты чего это явилась? – удивился парень.

– Вот! – Девушка пристукнула по каменному полу деревяшкой с прибитой поверх перекладиной, для чего-то обмотанной ветошью.

– Что «вот»? – не понял выученик, разглядывая волчицу и её ношу.

– Не видишь, что ли? – удивлённо спросила Мара. – Костыль. Крефф твой велел для воя раненого принести.

Юноша усмехнулся.

– Крефф мой велел тебя даже на несколько перестрелов к вою раненому не подпускать.

– Ну и народ вы здесь! – протянула Мара, прислонив костыль к стене.

– Изеч! – позвал Фебр. – Дай сюда.

– Не дам! – Парень всполошился. – Крефф не велел. Он мне голову открутит и к заднице пришьёт!

– Ха! – Мара подбоченилась. – И ей там будет самое место!

– Изеч! – сызнова сказал Фебр. В голосе его послышалась гроза. – Дай сюда! Или я сам тебе голову откручу, когда поднимусь…

– Слышал? – спросила волчица и тут же протянула костыль целителю. – На.

– Прочь поди вместе с деревяшкой своей! – упёрся парень. – Крефф ему спать велел и не вставать, покуда не окрепнет!

– А ежели я поведаю твоему креффу, как ты надысь настойку для обозника варил за десяток пряников? – спросил ратоборец, приподнявшись на лавке.

Лицо парня вытянулось. Такой подлости он не ожидал.

– Дай сюда! – велел Фебр.

Изеч выругался сквозь зубы, вырвал из рук волчицы костыль и направился к обережнику.

– На! Но учти, я держать тебя буду!

– Держи, жалко, что ли, – ответил Фебр, видать, до конца не веривший, что нынче впервые за много дней поднимется с опостылевшей лавки.

– Погоди! Оденься хоть, – со смехом осадила его Мара и взяла с узкой полки стопу одёжи. – Эх, чудище косматое, уж и тощий ты!

Чёрная рубаха повисла на охотнике, почитай, как на том костыле, который он теперь держал в руках. Изеч, ругаясь, помог ему вздеть порты.

Волчица покачала головой, глядя, как Фебр замер, борясь с дурнотой, вызванной разом и слабостью, и видом культи, нелепо болтавшейся в свободной и слишком длинной для неё штанине.

– Ну? – спросила Мара. – Ты встанешь или так и будешь на свой обрубок любоваться?

– Встану, – огрызнулся Фебр.

Она усмехнулась.

– Так вставай!

– Отстань от него! – зашипел Изеч. – Дай человеку с силами да с духом собраться!

Мара нырнула Фебру под руку и посмотрела на лекаря.

– И силы, и дух при нём. Собирать незачем. Тяни!

Они разом выпрямились, поднимая и ставя охотника на единственную ногу.

Он тут же сделался бледный, словно сырое тесто.

– Дыши глубже, – посоветовала Мара. – Это потроха в тебе на место опускаются. Столько лежал!

Фебр, не глядя, протянул руку в сторону выуча и пошарил в воздухе. Изеч понял без слов, сунул ему под мышку костыль.

– Шагай, чего замер? – спросила волчица. – Стоишь, как корни пустил.

Ратоборец вцепился в деревяшку, сделал первый осторожный шаг и замер, заново приноравливаясь к собственному телу. Голова кружилась, увечная нога, ставшая вполовину короче прежнего, норовила сыскать опору.

Изеч замер рядом, готовый в любой миг подхватить или придержать. Фебр огляделся. Он уж и забыл, каково это – смотреть с высоты собственного роста, а не снизу вверх, с лавки.

– Ну как? – со страхом спросил его целитель. – Может, ляжешь?

Фебр в ответ покачал головой.

Он стоял, покуда хватило сил, и даже сделал несколько трудных, неуверенных шагов от лавки к стене. Этот путь показался ему самой долгой дорогой в жизни. А потом Фебр позволил дотащить себя обратно до скамьи, заплетающимся языком велел Изечу спрятать костыль, стянул рубаху с портами и заснул, так и не успев поблагодарить волколачку.

* * *

В покое отчима Клёне было уютно. Она сидела за столом и старательно, хоть покуда и не шибко быстро, чертила тонким писйлом по бересте то, что диктовал Клесх.

– Молодец, – похвалил он. – Быстро учишься. Девушка улыбнулась.

– Что-то ты невесёлая совсем, – заметил вскользь отчим. – Случилось чего?

Клёна пожала плечами, не зная, что ответить. Вроде как ничего и не случилось…

– Ты Фебра перестала навещать, – сказал Клесх. – Почему?

Девушка опустила глаза.

– Я там в тягость.

Отчим усмехнулся.

– Это он тебе сказал?

– Нет! – Клёна тут же встрепенулась. – Нет. – И добавила едва слышно: – Но я же не слепая. Вижу.

Клесх откинулся на лавке.

– И что же ты видишь?

– Вижу, что не в радость я ему. Не нужна, – ответила она, с трудом выталкивая слова, потому что было стыдно и досадно признавать вслух то, о чём даже думать горько.

– Не нужна и не в радость – не одно и то же, – спокойно рассудил отчим. – Как ему тебе радоваться, ежели он себя обузой чувствует, калекой? Думаешь, просто с таким смириться? Он слабость выказывать не привык. А ты вокруг, как наседка, квохчешь. Но то ведь не цыплёнок. Мужик. Вой! Ты же то ложку каши к губам поднести пытаешься, то напиться подать. Спасибо, что в пелёнки не заматываешь.

У Клёны на глаза навернулись слёзы.

– Он тебе пожаловался, да? – спросила она. – Об этом вы с ним говорили?

Отчим хмыкнул.

– Жаловаться обережники не приучены. А у меня и так забот полон рот, чтоб ещё дела ваши сердечные разбирать. Так что сами справляйтесь.

Клёна сидела с горящими щеками.

– Говорили мы о Сером, о плене, о побеге, о Маре, – всё-таки пояснил Клесх.

Эти его слова покоробили девушку: Фебр едва очнулся, а к нему с расспросами. Но она тут же осадила себя, ведь не ради пустого любопытства допытывались.

– Что же мне делать теперь? – спросила Клёна.

– Ничего, – невозмутимо ответил Клесх. – Ничего не делать. Не кудахчи вокруг него. Он не цыплёнок, а ты не наседка. Дай ему в силу войти. На кой тебе мужик немощный?

– Не пойду больше туда, – глухо пробормотала Клёна, потупившись.

– Вот же дуры вы, девки, Хранители прости! – сказал отчим в сердцах. – Разве я велел не ходить? Ходи сколько вздумается, только заботами не одолевай его! Пусть сам ложку держит, сам на ноги вставать сызнова учится. Упадёт – поднимется. Не впервой!

Клёна вздохнула и пересела на лавку к отчиму. Отчего-то захотелось вдруг стать ребёнком. Словно ища защиты, она уткнулась носом в мужское плечо, обняла Клесха обеими руками и закрыла глаза. Он в ответ прижал её к себе. И в этих объятиях девушке стало спокойнее.