Нынешний та́яльник выдался на редкость тёплый. Он принёс с собой на сизых крыльях запахи долгожданного лета. Давно уже осели и исчезли сугробы. Ветер высушил землю, а между камней, коими был выложен двор Цитадели, робко пробивалась молодая поросль. Солнце грело так ласково, что конюх То́рень уже сменил старый засаленный тулуп на войлочную безрукавку, однако всё одно недовольно бурчал, что не к добру такая ранняя весна – к кровавой жатве.

Впрочем, никто, кроме лошадей, Тореня не слушал. Но им, уставшим за зиму от сена, хотелось сочной свежей травы, а потому не было никакого дела до людских страхов. Только тётка Матрела нет-нет да шикала на угрюмого конюха, мол, будет уже языком-то молоть, не дай Хранители накличешь.

По чести сказать, угрюмость и безрадостность Торень искупал жалостливостью. А за лошадьми ходил так, как никто другой не умел: любой дурноезжий конь в руках Тореня становился покладистым и смирным. Иногда хватало косматому мужику лишь подойти к ржущему, топочущему жеребцу, чтобы тот присмирел, перестал кусаться и доверчиво положил голову на плечо человеку.

Торень в такие мгновения гладил коня и что-то шептал в подрагивающее чуткое ухо. А что – никто не знал. Да и не спрашивали.

Лишь говорили про конюха: дескать, в деле своём он искусник, хотя и норову самого поганого. Да смеялись ещё: мол, ежели удавиться намерился, но никак не решишься, сходи на конюшню, пожалуйся Тореню на жизнь. Он тебе мигом в таком поганом свете всё выставит, что тут же на стропилах и утешишься. Ибо ни в чём старый конюх не видел радости. Ежели кобыла счастливо жеребилась, он бубнил, что жеребёнок совсем хилый, прибери его Хранители, такому-де жить – только горе мыкать. Ежели жеребёнок оказывался крепкий, Торень едва не рыдал: дескать, у такой ладной скотинки вовсе жизни не будет. Отдадут обережнику, а тот загоняет до смерти, и останутся от крепкого конька одни свищи да кости. Словом, Торень никогда не был довольным. И коли сидел на скамье у конюшни, то неизменно в редкостном унынии.

Руська Тореня любил. Конюх его жалел, угощал мягким ржаным хлебом, посыпанным крупной серой солью, а иногда потчевал калёными орешками или зачерствевшими медовыми пряниками, коими разживался у проезжих купцов. Главное – не слушать его бубнёж.

Вот и нынче, стоило мальчонке прибежать к стойлам, как Торень возвёл очи́ горе́[19] и затянул:

– Ой, Хранители, небо-то нынче какое…

– Какое? – Руська тоже поглядел в сияющую голубизну.

– Не к добру, – мрачно предрёк мужик. – Не к добру такая весна. Попомни моё слово.

Паренёк только плечами пожал.

– А солнце? – тут же замогильным голосом спросил конюх. – Спокон веку не было такого солнца в та́яльнике. Печёт, аж на маковку давит. Где это видано?

Руська улыбнулся, собеседник же протянул ему горсть мелких камушков и ссыпал их в подставленный холщовый мешочек.

– А ворон сколько? Ты допрежь видал столько ворон разом? – не желая униматься, продолжил сетовать Торень.

Русай беспечно шмыгнул носом. Воронья в Цитадели всегда было видимо-невидимо.

– Ох-хо-хо! – изрёк конюх и добавил с ещё большим значением: – Ох-хо-хо-о…

– Я пойду, дядька, дело у меня! – Паренёк решил ускользнуть, покуда собеседник не добрался в своих мрачных предсказаниях до конца света.

– Уж не вывались, а то костей не соберём, – напутствовал его Торень, испустив очередной тяжкий вздох.

«И почему народ в Цитадели такой чудной? – думал про себя Руська. – Вроде люди как люди, а каждый с придурью: бабка Нурлиса до смерти заест, какая сварливая, Койра за полушку удавится, Торень во всём хороший мужик, но ведь треть оборота послушаешь его – и против воли помереть хочется».

Однако за полный карман голышей Русай был ему благодарен. Чуткую детскую душу Торень понимал так же хорошо, как вверенных его заботам лошадей. Видел, что Руське нет-нет да хочется побыть не молодшим выучем, а обычным мальчонком: поваляться в сене, посвистеть в свистульку, вырезанную для него кем-то из плотников. А уж сколько раз конюх выгораживал паренька, когда доводилось тому прозевать начало занятий – не перечесть.

Да, хороший был Торень мужик. С пониманием. Он знал, что молодше Руськи в крепости никого не было, а оттого всяк доводился мальчонке наставником. Никому он не мог перечить, всех только слушаться. Сказал старший из ребят бежать в мертвецкую к Донатосу – будь добр поспешать. Велели идти к Ольсту – тоже не рассиживайся. А коли и на поварню сошлют за непослушание – не извернёшься, не возмутишься.

Все тут при деле, все как на ладони. А Руська посреди этого сурового уклада торчал, словно дурной сучок из гладкого бревна. Хотелось ему разом и к колдунам, и к ратоборцам, и к целителям, аж сердце трепетало! А на другой день глядь – ни туда ни сюда не тянет. Вот и сбегал он на конюшни к Тореню.

Может, глава о том дознался. Ибо мальчонке стали-таки давать послабления и обучали без прежней строгости. А может, Торень сам сходил к Клесху и истерзал ему сердце причитаниями. Руське сделалось смешно, он захихикал.

Ноги тем временем несли паренька в северную башню. Оттуда был виден лес. И серебристая кромка реки. И воро́ны на стене. Ух, сколько их там было! Жирные, наглые… Загляденье!

Жаль, не выбраться даже на оборот из крепости. В лесу-то, поди, страсть как хорошо нынче… Но нельзя! Глава строго-настрого запретил нос казать за ворота. Уж как Руська не упрашивал старших выучей взять его с собой на обход вокруг Цитадели, уж как не умолял, едва не плакал, но они оставались глухи к его просьбам.

– Подрастёшь, тогда и отправимся, – трепля парнишку по вихрастой макушке, отвечали облачённые в чёрные верхницы парни.

Они уходили, а он оставался. Оставался ждать, не понимая толком, отчего так сжимается сердце, когда захлопываются за ратоборцами ворота. Вот и надысь старшие уехали вместе с главой, а Русая и остальных молодших оставили в крепости.

Руська шмыгнул носом и вытянул из-за пазухи рогатку, которую смастерил ему один из старших Дареновых ребят – Ильгар. Смастерил аккурат перед тем, как отправили его из крепости на выселки. Он вручил мальчишке нежданное сокровище со словами:

– Держи. А то что ж за вой без оружия?

Паренёк потянулся дрожащей рукой…

Рогатка была крепкая, ухватистая, с прочной лосиной жилкой и холщовым мешочком. У-у-ух! Руська аж замер, не решаясь радоваться. Только протянул:

– Благода-а-арствуй…

Ильгар рассмеялся.

Молодой ратоборец давно уже покинул Цитадель. А оружие у Руськи осталось. Управлялся он с ним проворно.

Вот и нынче, чувствуя, как карман оттягивают камни, мальчонок изготовился к охоте. Пускай не ходящие, но ведь досаждают не меньше!

Жирные вороны величаво прохаживались по кромке стены, переругивались ржавыми голосами. Этот грай уже порядком надоел людям, но что поделаешь? Уж и трещотки ставили, и пугало, но всё одно летят клятые, каркают.

Руська прицелился.

– Ну я вам!

Однако камень со свистом промчался мимо. А стая, недовольно крича, снялась с места. Да напоследок клятые вороны ещё наградили обидчика несколькими плюхами, измаравшими верхницу. И смех, и досада!

– Чтоб вас Встрешник ощипал! – в сердцах ругнулся Русай и тут же сызнова взялся целиться.

Однако в этот миг увидел, что на дороге, ведущей к крепости, появились люди.

* * *

Солнце уже поднялось над горизонтом, светило радостно и ярко, когда над Цитаделью разнёсся пронзительный и тревожный крик Русая:

– На-а-аши-и-и! На-а-аши-и-и е-е-еду-у-у-ут!!!

Клёна бросила в миску недочищенную репу и кинулась прочь с поварни. Как была: с грязными руками, в заляпанном переднике, с ножом в руках. Даже свитку не накинула. Всё забыла.

Нешто ратоборцы воротились? Так ведь давеча только уехали! Должны были лишь через несколько дней в обратный путь пускаться! Значит, случилось что-то.

Сердце заледенело в груди.

Клёне показалось, что тяжёлые воротины расходились в стороны мучительно медленно… Девушка на неверных ногах сошла с крыльца и вцепилась в деревянный столбик перил, чтобы не упасть. Голова на миг закружилась.

Первыми во двор вошли шестеро пеших парней в чёрных верхницах. Они несли на сколоченных из жердин и застеленных войлоками носилках изуродованного мертвеца.

Клёна зажала рот ладонью, чтобы не дать сорваться с губ глухому стону. Допрежь ей не доводилось видеть настолько изувеченного человека. Мужчина был тощ, чёрен от побоев, с ног до головы покрыт рваными ранами, сочащимися сукровицей и гноем. Опухшее, обезображенное лицо покойника заросло по самые глаза бородой, а грязные волосы, не то светлые, не то седые, казались выцветшей паклей.

Клёна в ужасе окаменела. С крыльца донеслось едва слышное причитание. То лопотала Нелюба, прижимая к груди белые от муки́ ладони. По её щекам катились слёзы, а подбородок подрагивал, отчего казалось, будто она вот-вот разразится рыданьями.

Подле неё застыла бледная тётка Матрела и парни из служек. Было ясно, что все думали об одном: человеком! Это когда-то было человеком!

Более всего на свете Клёна боялась увидеть на носилках Клесха. И нынче от постыдного облегчения ей сделалось так гадко на душе, словно она сама была причастна к страшной гибели незнакомого мужчины.

Глава въехал во двор последним. Он был невредим и держал перед собой на лошади измождённую девушку с длинной-длинной, свисавшей едва не до самой земли светлой косой. Девушка была без памяти.

– Клёна! – окликнул отчим. – Отряди парней из молодших за горячей водой, а сама к Нурлисе беги, возьми у неё холстин чистых. Несите всё в лекарскую.

Девушка кивнула, развернулась, чтобы бежать исполнять поручение, но едва не столкнулась с Ихтором. Он спешно прошёл мимо неё, склонился над носилками, о чём-то переговариваясь с Рустой, и торопливо ощупал покойника.

От главного входа к целителям спешно ковыляли Ильд с Рэмом.

– В лекарскую его! Бегом! – приказал Ихтор старшим выучам.

Клёна удивилась: зачем в лекарскую и почему бегом? Однако времени на расспросы не было, да и не сунешься к креффам из праздного любопытства. Заняты. Но уже у двери в ученическое крыло Клёна услышала:

– И Койру зовите! Едва дышит парень!

Дышит?

Она мчалась по широким коридорам и с ужасом повторяла про себя: «Дышит, дышит, дышит…» Повторяла, но не понимала, как то, что лежало на носилках, могло быть живым? От ужаса к горлу подступала дурнота. Ум не вмещал страшное знание: человек, которому уже по всему полагалось умереть, дышал!

«Живой…»

– Ты и ты в мыльни! – с порога распорядилась Клёна, тыча пальцем в двух самых крепких ребят, которые сидели над свитками. – Возьмёте по две бадейки кипятку и бегом в лекарскую к креффу Ихтору!

В читальной зале и без того было тихо, а после разлетевшегося эхом звонкого приказа стало вовсе как в могиле. Парни недоумённо переглянулись, не понимая, с чего вдруг ими эдак ловко взялась верховодить девка с поварни.

– Быстро! – топнула ногой Клёна.

Они подскочили, но не столько потому, что признали в ней дочь главы, сколько потому, что говорила она очень решительно, а по испуганным глазищам было видно: не насмехается, не за-ради весёлой проделки взбаламутилась.

Как только ребята умчались куда сказано, Клёна побежала к Нурлисе.

– Бабушка! – В душной каморке было темно и тихо. – Бабушка, холстин надо чистых на простыни! И ткани на повязки! Только дай сношенной, чтоб потоньше. Бабушка!

Нурлиса выкатилась из-за печи с чадящим светцом в руке. Она уж было открыла беззубый рот, чтобы облаять заполошную девку, но услыхала про повязки и внезапно присмирела. По морщинистому лицу пробежала тень глухой тревоги.

– Дам, девонька, дам! – Карга подхватилась и потрусила к одному из ларей. – Ты ж моя хорошая… Обожди… Вот ведь… Не видно ни шиша! Опять этот кровопийца лучин забыл принести! – А узловатые руки уже откинули тяжёлую крышку сундука и перебирали холстины. – Вот эту возьми и эту… А вот рогожка ещё. Вдруг спонадобится. На повязки у меня нарезано уже. Держи эти, они помяхше. – Бабка складывала на руки девушке стопки ткани и всё бормотала: – Вот ить беда какая… Тьфу, лихоимцы клятые… Беги, беги, деточка!

Клёна выскочила, а у неё за спиной Нурлиса уже громыхала ключами, бранилась дрожащим голосом и, по всему судя, собиралась ковылять наверх: узнавать, что стряслось.

Когда девушка, запыхавшаяся и вспотевшая, ворвалась в башню целителей, там оказалось полно народу. Из-за двери лекарской доносился гул голосов, а у порога стоял один из выучеников Русты. Клёна протянула ему стопку ткани.

– Я холстины принесла.

– Давай. – Выуч перенял у неё ношу и исчез за дверью.

– Кого они принесли? Знаешь? – спросила Клёна шёпотом, когда он воротился.

Парень изо всех сил прислушивался к происходившему в лекарской и разговаривать не хотел. Потому просто рассеянно кивнул и отмахнулся.

– Воя старградского. Нынче ночью в лесу у волков отбили. – И добавил, не глядя на собеседницу: – Ты не стой, иди. Больше не надо ничего.

Но она, вместо того чтобы уйти, осела на стоявшую возле стены перевёрнутую кверху дном бадью.

Клёна твёрдо помнила, что приняла решение больше не плакать. Поэтому лишь спросила помертвевшим голосом:

– А глава где? Там?

Парень дёрнул плечом.

– Что ему там делать? Ушёл уже. Ступай, ступай.

Она поднялась и направилась прочь.