Лесана мучилась четверо суток, гадая, сказать Люту о встрече в лесу или промолчать? Суровая выучка твердила: не попускаться слабостью и не жалеть ходящего. А всё человеческое внутри восставало: сестра ведь!

Да и Лют, как назло, последние дни вёл себя покладисто и смирно, поводов для попрёков не давал. И даже будто перестал обижаться. Во всяком случае, больше не чурался бесед и не держался нарочито холодно.

Лесана извелась. В ней очередной раз сошлись в непримиримой битве жалостливая девка и обережница, каждая из которых твердила своё и требовала поступить по совести. Только совесть у них была разная.

Наконец Лесана не выдержала. До Тихих Брод оставались сутки пути. Нынешняя ночь станет последней, которую путники проведут в лесу. Да ещё день выдался на редкость погожий, радостный. Лес одуряюще сладко пах весной. Снег уже сошёл, явив ликующему солнцу чёрную землю. Скоро начнёт пробиваться трава, проклюнутся листья. Скоро…

В общем, обережнице хотелось наслаждаться прозрачным небом, запахами пробуждающегося леса, пением птиц, а не терзаться сомненьями…

Девушка покосилась на оборотня. Он распростёрся в телеге, закрыв лицо согнутой в локте рукой, и то ли спал, то ли блаженствовал – не разобрать. Лесана наблюдала за ним, пытаясь понять: вот будь Лют человеком, нравился бы он ей? Испытывала бы она к нему хоть какую-то приязнь? Что-то, кроме глухого раздражения и постоянной досады? Ответа она не знала.

Вроде ходящий в меру хорош собой: ладно скроен, улыбчив, за словом в карман не лезет. Нет, прямо сказать, не красавец. Да ещё патлы эти, вечно спутанные, едва не до пояса болтались! Но девки на него поглядывали.

Нынче в обозе ехал сереброкузнец с дочерью-невестой. Та была чудо как хороша. Впрочем, разве бывают некрасивые шестнадцатилетние девушки? Вот и Белава не была.

Потому-то обережница до сих пор гадала: чем мог приглянуться девке незрячий, да к тому же хромой мужик? Были при обозе молодые, справные парни, с лица пригожие. Ан нет, поглядывала Белава именно на Люта. Сперва, видать, ей сделалось его жалко, а следом проснулось в сердце, взбудораженном весной, что-то иное.

Лесана не раз замечала, как, разнося за ве́черей похлёбку, девушка, словно невзначай, задевала Люта то рукавом, то подолом рубахи. А однажды обережница видела, как он принёс дурёхе первоцвет. Лют не ухаживал, не заигрывал, как-то само собой протянул ей крохотный жёлтый цветочек на широкой жёсткой ладони. Глупышка зарделась, а у Лесаны ёкнуло сердце.

– Ты к дочке Стогне́вовой не подходи, – сказала она оборотню, укладываясь спать. – Не надо.

– Не буду, – ответил волколак.

Он нынче не спорил с обережницей. Но это было столь непривычно, что Лесана почувствовала подвох и на всякий случай пояснила:

– Она не знает, кто ты. Зачем смущаешь девочку? Ты ведь ей нравишься.

– Нравлюсь. – Лют кивнул. – Что в этом плохого?

– То, что она думает, будто тоже тебе нравится.

Оборотень пожал плечами.

– Но я-то знаю: для тебя она всего лишь вкусно пахнет, – закончила обережница.

– Очень вкусно, – сказал с нажимом оборотень и добавил: – Это важно.

Лесана только повторила:

– Не смущай её.

– Не буду.

– На вот. – Обережница протянула оборотню свой гребень. – А то лохмы во все стороны торчат.

Волосы у него были русого цвета, длинные, волнистые и жёсткие, как проволока. Такие чесать – не перечесать. Но Лют лишь разбирал их после бани пятернёй да стягивал кожаным ремешком. Вот и на предложение обережницы взять гребешок вполне ожидаемо пожал плечами, мол, ну его. Она отстала.

На этом их разговор завершился. Волколак к Белаве больше не подходил и первоцветов не носил. Лесане от этого, вопреки здравому смыслу, стало грустно. Будь Лют человеком, всё для них со Стогневовой дочкой могло сложиться иначе.

А нынче, сидя рядом с ним в телеге, Лесана словно в сито просеивала воспоминания последних дней, надеясь сыскать в памяти хоть одно, за которое могла бы зацепиться, чтобы увериться: говорить пленнику про сестру не стоит. Но воспоминания, как назло, были ни хорошими, ни плохими.

А телега всё катилась и катилась по лесной дороге, подпрыгивая на ухабах. И обережница, не в силах более выносить внутренней маеты, окликнула спутника:

– Лют. Давеча меня в лесу окликнули…

Оборотень отнял руку от лица и повернулся.

– Кто?

– Мужик молодой. Роста одного со мной. Темноволосый, не шибко дюжий…

– Ухо одно рваное? – быстро спросил Лют.

Лесана задумалась, припоминая, что вроде как одно ухо незнакомца взаправду оттопыривалось из-за безобразного белого шрама.

– Да, – сказала она. – Просил передать, что сестра твоя натворила бед и ушла из стаи.

Волколак рывком сел.

– И ты молчала? – спросил он с такой горечью, что Лесане стало стыдно, будто она взаправду должна была сразу всё ему рассказать, как сердечному другу.

– Я… – пробормотала она, – думала…

– Ну да, забыл я, что когда надо делать, ты думаешь, а когда думать – делаешь, – оборвал её оправдания волколак и лёг обратно на примятую солому. – Слава Хранителям, у Мары не так. Ежели ушла, значит, причина была.

Лесана замолчала, уязвлённая его словами. Когда-то и Клесх ей говорил, мол, делаешь, не думая, думаешь, не делая. Но одно дело наставник, и совсем другое – этот…

Обережнице даже захотелось увидеть эту диковинную Мару, которая, судя по словам её брата, была прямо-таки венцом творения.

– Значит, тебе повезло с сестрой, – сказала Лесана.

Оборотень усмехнулся и потёр глаза сквозь повязку.

– Да, повезло. Она умная, сильная и не робкого десятка.

А обережница с горечью подумала, что уж о ней-то никто и никогда подобного не скажет. Её лишь без устали все укоряли: то родители, то креффы, то Тамир. Один Фебр видел в ней не девку-воя, не выученицу, не обережницу, а любимую. Единственную. Она читала это в его глазах. Прочие же замечали только то, чего Лесана и сама стыдилась без памяти.

– Из-за чего Мара могла уйти? И какой беды наделать? – спросила наконец она, заставив себя проглотить горечь досады.

– Почём я знаю? – удивился Лют. – Мне известно столько же, сколько и тебе. Да и то… с опозданием. Между нами говоря: Серый – тот ещё вожак. От такого сбежать не зазорно. Другое дело, что из пустой обиды от подобных ему не уходят. Жизнь дорога́. Видать, что-то случилось. Разведать бы что.

– Ты так спокоен. А говорил, будто для волка семья и стая – самое важное.

Оборотень на миг посерьёзнел и ответил:

– Терзаться попусту – что за хвост себя ловить. Только из сил выбьешься зазря. Мара осенённая. И дар, говорят, в ней не горит – полыхает. Раз ушла, значит, знала: будут силы дойти, куда собралась. Глупости она не совершит. Глупости делают те, в ком кровь быстро закипает. А Мара умеет себя в узде держать. Терпеть. Выжидать.

Голос Люта перекрывало мерное поскрипывание тележных колёс.

Лесана задумчиво поглядела на Тамира. Колдун правил лошадью и смотрел на дорогу. А лицо у него было… светлым. Спокойным. Таким, каким давно уже обережница его не видела. Колдун наслаждался слишком ранней весной, солнцем, теплом, запахами просыпающегося леса. И будто вовсе не помнил того, что творилось сним и вокруг него все эти годы. На миг стало завидно. А потом сразу же стыдно.

– Тамир, – позвала девушка.

Однако он, вместо того чтобы повернуться, вдруг натянул поводья и, вскочив с облучка, закричал:

– Кресень! С боков заходят!

Лесана оглохла от этого внезапного яростного ора, а Кресень, ехавший в голове обоза, поставил коня на дыбы, одновременно выхватывая из ножен меч.

Сказалась многолетняя выучка – не рассуждать, но делать.

Вороной заржал зло и отрывисто, когда три огромные рыси выпрыгнули на дорогу перед ратоборцем. Оборотни не ожидали, что их заметят так рано, потому не успели окружить всадника. Это его и спасло.

Рыси кинулись одновременно, мешая друг другу. Одна сразу же отлетела прочь с пробитой копытом головой, другая попыталась выбить человека из седла, но конь, приученный не бояться зверя и биться вместе с вершником, прянул в сторону. Острые когти хищника пропороли ногу наезднику и разодрали крутой бок жеребца. А в следующий миг Кресень уже слетел наземь и обрушил на оборотня меч.

Лесана выругалась так, как не приличествует не то что девке, но и пьяному мужику.

Полетела прочь рогожа со свёртка, в котором таилось оружие. Пока пальцы рвали узлы и завязки, девушка вглядывалась в частокол деревьев, высматривая нападавших.

– Кресень! Справа! – крикнула она, не отводя взгляда от стелящихся за могучими стволами хищников.

Лют хлопнул себя по колену.

– К девке рвутся! Точно тебе говорю!

По голосу судя, он был возбуждён и сожалел, что не может наблюдать схватку.

Тот же миг, словно в подтверждение его слов, пронзительно и тонко завизжала Белава. Два кота запрыгнули на подво́ду[17], в которой она ехала, а отбивавшийся от наскакивающего зверя ратоборец не мог им воспрепятствовать.

Обережница перемахнула через бортик возка. На неё из сосняка стрелой вылетел таящийся до этого мгновения хищник. Лесана шарахнулась в сторону, тут же развернулась и опустила клинок. Зверь взвизгнул и покатился окровавленным клубком под телегу.

Краем глаза обережница увидела, как оборотни сорвали с обоза Белаву.

– Кресень! Девка! – закричала Лесана. – Девку уносят!

Увы, Кресеню было не до девки: на него, щерясь, наседал здоровенный пятнистый кот, с лап которого сыпались на землю мерцающие зелёные искры. Силён-то как!

Лесана сызнова грязно выругалась и понеслась в чащу, туда, куда рыси уволокли Белаву. Обережница ломилась через густой ельник, свободной рукой защищая глаза от упругих ветвей, хлеставших по лицу и плечам, цеплявшихся за одёжу, мешавших бежать и смотреть. А в голове билось: «Уйдут, уйдут, уйдут!»

Девушка краем уха слышала удаляющиеся крики, хриплое ржание напуганных лошадей.

– Стой! – рявкнули сзади и схватили за плечо. – Снимай! – Лют сунулся под руки. – Снимай, говорю!

Перебрёхиваться времени не было. Лесана сдёрнула с него науз. Оборотень тут же перекинулся и взвыл от резанувшего по глазам света.

Обережница отмахнула от подола длинный лоскут, спешно обмотала им здоровенную башку волколака, сызнова вздела науз. Оборотень кинулся в чащу. Только поспевай! Хоть со следа теперь не собьются.

Сердце глухо колотилось о рёбра. Ковёр прошлогодней травы и листьев пружинил под ногами. И от виска к виску стучали обрывки мыслей: «Девочка… Красавица… Глаза как голубика…» Ничего более связного на ум Лесане не приходило.

На Белаву они с Лютом вылетели внезапно для самих себя. Она валялась без чувств на дне старого лога, где ещё лежали узкие полоски грязно-белого снега. Девушка была в земле и прелой листве, коса растрёпана, рубаха залита кровью…

Две рыси скалились, глядя на обережницу снизу вверх. Дневной свет не причинял им вреда. Осенённые.

Лесана перехватила меч, с сожалением подумав об оставленном в повозке луке. Ну да что уж теперь. Она неторопко начала спускаться. Спешить нельзя: оскользнёшься – поедешь по прели. А упадёшь, так подняться уже не дадут.

Хищники глядели на приближающегося человека и медленно пятились. Оставлять добычу им не хотелось, но преследовательница явно смущала. Ясное дело: одета как простая баба, а по повадке, отсутствию страха и оружию в руках – охотница.

Один из котов зашипел, пригнулся к земле, но всё-таки сделал ещё один осторожный шаг назад. Второй последовал его примеру: отступил. В звериных глазах горела смешанная со страхом глухая ненависть. А ещё через миг оба хищника развернулись и бесшумно утекли в чащу.

Только теперь Лесана перевела дух и повернулась к тихо рычащему поодаль Люту.

– Хоть шаг в сторону сделаешь – упокою, – сказала она. – Терпи. Ты сытый!

Обережница спустилась к Белаве, разорвала рубаху и осмотрела оставленные когтистой лапой раны. Шрамы останутся. Ну да ничего. Главное – жива.

С пальцев осенённой на растерзанную плоть полилось голубое сияние. Через миг кровавые борозды на нежном теле затянулись тонкой розоватой кожицей. Лесана благоразумно срезала окровавленную ткань, отшвырнула подальше, а девушку поплотнее укутала в свою свитку. И лишь после этого сняла ошейник с Люта.

– Перекидывайся.

С земли он поднялся ругающимся сквозь зубы, шипящим от боли и заливающимся слезами человеком. Пришлось опять завязывать ему глаза новым обрывком рубахи, которая теперь едва прикрывала Лесане колени.

– Поднимай, – приказала обережница.

Но Лют вместо этого снял с себя накидку и набросил ей на плечи.

– Вот дура же, Хранители прости! – сказал он с чувством. – Вот какая же ты, Встрешник тебя разбери, дура! А ежели бы у них тут засидка была? А ежели бы завели шибко далеко? А ежели бы я с ними заодно оказался? – Он встряхнул её. – Вот есть же бедовые девки!

Обережница высвободилась.

– Поднимай.

Пленник послушно подхватил Белаву на руки и сызнова с сожалением вздохнул:

– Вкусно пахнет.

Лесана куталась в накидку, думая, как они вернутся к обозу и как на неё будут смотреть сопутчики, не знавшие, что при обозе тишко́м едет осенённая.

Сделалось тоскливо.

– Веди, – ворчливо сказал Лют. – Я ж не вижу ничего.

– Зато нюхаешь за десятерых.

Лесана усмехнулась, но взяла-таки его за плечо и подтолкнула вперёд.

Когда воротились к обозу, люди уже мало-помалу успокоились. Все, кроме Стогне́ва. Тот мял на груди рубаху, словно никак не мог сделать вдох. Знать, сердце заходилось.

Кресень сидел на краю подводы и поливал разодранную ногу отваром из баклаги. Верно. Кошачьи когти ядовитые. Не промоешь рану травами, к вечеру мясо вспухнет, загноится, а там и до горячки недолго.

Тамир уже очертил обережный круг вокруг всего поезда, упокоил пару недобитых рысей и теперь рылся в котомке с настоями, силясь найти хоть что-то для Стогнева.

– О, Белава жива? – удивился колдун и тут же добавил, обращаясь к Лесане: – Отцу её помоги, еле дышит.

Лют уложил девку в повозку, а сам устало опустился на землю. Верно, его изводили запахи, коих на этой поляне для оборотня было великое множество: крови, зверя, человека, железа, земли, весны…

Стогнев сделал вздох, похожий на всхлип, и наконец разрыдался от облегчения. Дочь его всё ещё лежала без памяти. Небось, не скоро теперь очнётся.

Лесана присела на телегу рядом с Кресенем.

– Помочь?

– Шить надо, – ответил он.

Девушка поглядела и кивнула. Надо.

Она слегка уняла вою кровь, после чего Тамир сноровисто стянул края раны продетой в иглу оленьей жилкой. До города хватит. А там целитель есть.

Долгое время люди не могли опомниться. Сидели в повозках, боялись даже на землю ступить, не то что выйти за пределы очерченного круга. Чего уж говорить о том, чтобы идти в чащу за водой и дровами для ночлега!

Лесана устроила Кресеня на телеге, а сама вместе с Тамиром и Лютом отправилась в лес. Но понимала, что и по двое-трое нынче ходить опасно.

Нынче по-всякому ходить опасно.