Морда у Люта была вся в снегу. И сам он весь тоже был в снегу. Но главным образом – морда. Он с наслаждением зарывался ею в рыхлый сугроб, потом встряхивался, мотал лобастой головой, падал, катался на спине, фыркал, чихал и тряс ушами, блаженно жмуря глаза. Словом, всем своим видом выражал неописуемый восторг от того, что с него наконец-то сняли ошейник, позволили перекинуться и порезвиться. Перво-наперво он сделал несколько кругов по двору. Носился так, будто собирался выпрыгнуть из шкуры. Ежели б не увечная лапа, небось и вправду порвал бы все жилы. Но калечье не давало взять разгон.

Лесана сидела на нижней ступеньке крыльца и смеялась.

Лют и вправду был смешной. А ещё здоровенный, как телок. Такая туша!

Возле двери стоял, кутаясь в наброшенный на плечи тулуп, старградский целитель.

– Какой-то припадочный, – удивился он, глядя на волколака. Лесана покачала головой.

– Нет. Просто стосковался в человечьем теле. Больше седмицы тащились. Извёлся весь. Да ещё кровью надышался. Думала, не довезу.

Когда их обоз пришёл в Старград, Лют был бледен, словно смертельно больной, и едва держался на ногах.

Лесана тут же вспомнила, как неистовствовал Белян, и испугалась. Поэтому, едва ступив в закатных сумерках на двор сторожевиков, она поспешно заперла ворота и сдёрнула с пленника науз.

– Перекидывайся.

Обережница ещё и договорить не успела, а человек уже осыпался зелёными искрами. Обернулся зверем. И вот теперь, как оголтелый, носился по двору, катался в снегу, распахивал мордой рыхлые сугробы.

Орд глядел на это неистовство, удивлённо вскинув брови, но потом соску́чился[15] и ушёл в избу, сказав напоследок:

– Этак он до утра носиться будет. Загоняй в дом. Спать уж пора. Да и баня стынет.

Лесана кивнула, не отводя взгляда от оборотня. А когда дверь за Ордом закрылась, поднялась со ступеньки и спросила резвящегося зверя:

– Ну что? Довольно тебе?

Он чихнул и сызнова брыкнулся в сугроб.

– Я замёрзла. В баню хочу. И есть. Давай ты завтра побегаешь ещё?

Обережница направилась к нему с ошейником в руках.

Волк отбежал на несколько шагов.

– Лют! – взмолилась Лесана. – Не дури. Я же тебя одного тут не оставлю.

Он отрывисто дышал, вывалив розовый язык. Из пасти валил белый пар.

– Иди сюда.

Волк отошёл ещё на пару шагов.

– Да тьфу на тебя! – обиделась девушка. – Что я, по всему двору за тобой бегать буду? Не хочешь – не надо. Будешь голодный, значит.

Сказала и направилась к всходу.

Сзади что-то мягко ткнулось в бедро. Обережница повернулась. Зверь стоял рядом, поблёскивая в темноте глазами.

– Чего бодаешься? Перекидывайся.

– Вот есть же злобные девки! – Лют встал на ноги и потянулся. – Ну, идём. Правда, есть охота.

Он направился вперёд. А Лесана озадаченно спросила его в спину:

– Скажи, отчего нынче ты перекинулся и одёжа на тебе осталась? А тогда с Беляном нагой был?

Волколак обернулся, мигом расплывшись в довольной улыбке.

– Тебе тогда больше понравилось?

Обережница толкнула его легонько, принуждая идти дальше.

– Нужен ты мне… Просто любопытно.

– Тот раз всё внезапно случилось и на ярости, – объяснил он. – Когда так… это больно. Одёжа рвётся. А затем ломает всего. И спать хочется… И… много чего хочется, в общем. Что плохо – всё разом.

Лесана смотрела на него удивлённо.

– Так это ты меня тогда схватил, потому…

– Схватил и схватил! – мгновенно окрысился Лют. – Ты теперь до смерти припоминать будешь?

– Нет, – спокойно сказала обережница. – Но теперь я поняла, в чём было дело.

– Поняла она, – ворчливо отозвался пленник и зашагал вверх по ступенькам. – Чего замерла-то? Сперва звала, а теперь медлишь. Боишься, что ли, в дом идти?

Лесана вздрогнула, но промолчала. Откуда ему знать? И понимать откуда? Вон набегался, как взнузданный конь, теперь пузо набьёт и дрыхнуть повалится. А у неё ком в горле и дыхание в груди застывает при мысли, что в избу надо идти. В эту избу.

Как ни борись с собой, горе не сразу отступит. Особенно, ежели что-то нет-нет да о нём напомнит.

– Стой. Дай глаза завяжу. Там же, поди, лучина горит. И ошейник вздеть надобно.

Волколак смиренно всё стерпел.

С порога обоих вошедших обняло ласковое избяное тепло. Оборотень повёл носом. Пахло едой. Пахло людьми. Пахло деревом, железом и травами.

– Входи. – Лесана легонько подтолкнула его в спину и сказала сторожевикам: – Мира в дому.

– Мира, – отозвались мужчины.

Девушка огляделась бегло и жадно. Она боялась, но в то же время хотела увидеть хоть что-то, оставленное Фебром. Малое какое-то напоминание. Конечно, увидела. На гвозде висела осиротевшая истёртая перевязь. Одиноко жалась к стене голая лавка, с которой по обыкновению сняли и сожгли принадлежавший погибшему сенник. Возле лавки стоял старый, потемневший от времени сундук.

– Я… в баню пойду. Тамир уж, поди, намылся, – хрипло сказала обережница, вытащив из заплечника смену одёжи, и выскользнула обратно в морозную ночь, надеясь, что никто не заметил слёзной дрожи в её голосе.

Тамир и правда уже одевался.

– А блохастый где? – спросил он, увидев Лесану в одиночестве. – В избе, что ли, остался?

– После меня пойдёт. Он в снегу навалялся, – ответила девушка, а потом спросила: – Тамир, случилось чего? Ты словно неживой ходишь.

Колдун пожал плечами.

– Ничего не случилось. Слышала, Орд сказал: вокруг города стая уж которую седмицу кружит?

Лесана кивнула.

– Слышала. Завтра покумекаю.

– Покумекай. – Тамир вдел руки в рукава кожуха. – Как думаешь, у сторожевиков горсть пшеницы сыщется?

Лесана пожала плечами.

– Ну, ежели нет, на торг утром дойду, – сказал колдун и ушёл.

* * *

К сундуку Лесана решилась подобраться, только когда все уснули. Даже Лют, и тот дрых, как стрелой сражённый, на старом тюфяке у печи, с наслаждением вытянувшись в полный рост и раскидав в стороны руки.

Девушка встала, тихонько, чтоб никого не потревожить, подняла тяжёлую крышку, прислонила к стене. Нащупала сложенные внутри рубахи, достала одну, прижалась к ней щекой и на несколько мгновений замерла, не дыша, после чего так же неслышно вернула обратно. Мельком подумала ещё, что Ильгару одёжа Фебра, пожалуй, будет велика.

А затем Лесана вернулась на свою лавку, завернулась в меховое одеяло и уснула.

Разбудили её ни свет ни заря. Само собой, Лют.

– Эй, хватит спать! – говорил он, тряся девушку за плечо. – Тамир на торжище только что ушёл. Ну!

Обережница дёрнулась, сбрасывая его руку, и пробубнила в сенник:

– Я-то тут при чём? Расцеловать его, что ли, на дорогу надо было?

– Вставай! – Волколак сызнова затормошил её. – Я тоже хочу!

– Чего? – Лесана с трудом разлепила глаза и села. – Чего ты хочешь?

– На торг. Но можешь и расцеловать.

От этой чудно́й вести Лесана совсем проснулась и даже подначку пропустила мимо ушей.

– На торг? – удивилась она. – Чем торговать собрался? Шерсти, что ли, начесал с хвоста?

– Больно умная ты, – огрызнулся оборотень. – Я ни разу в городе не был. Любопытно ж. Отведи. Тебе жалко, что ли?

– Не жалко. – Зевнув, Лесана начала одеваться. Всё равно уже не даст поспать, назола клятая. – Только зачем тебе? Всё равно же глаза завязаны.

– Зато нос и уши – нет, – ответил он. – Чего мне целый день тут сидеть в четырёх стенах? Ваши вон уже расползлись кто куда. Один ушёл к бабе, которая третьи сутки разродиться не может, другой – покойника отчитывать. А я третий оборот твоё сопенье слушаю. Надоело уже.

Зная «великое» терпение Люта, Лесана даже на миг не усомнилась, что он сам едва проснулся.

В печи отыскались горшок с пареной репой, томлёное молоко и третья часть каравая. Жевали на ходу. На репу оборотень брезгливо фыркнул, а молока с хлебом поел.

На улице ярко светило солнце. День был погожий и не такой морозный, как накануне. Лют шёл, держась за локоть спутницы. Судя по всему, запахи и впрямь говорили ему о многом. Он то и дело принюхивался, прислушивался и постоянно тыкал Лесану в бок, требуя рассказывать, где они идут.

До торжища добрались быстро. Тут по обыкновению было многолюдно, тесно и шумно. Волколак беспрестанно крутил головой и всё допытывался:

– Чем пахнет?

Лесана пожимала плечами. Запахов было великое множество: пахло конским навозом, куриным помётом, разрубленными свиными тушами, солёными грибами, шерстью, овцами, железом, пряниками, калачами, деревом, кожами, калёными орешками…

– Вкусно! Чем? – допытывался Лют.

– Мясом? – предположила обережница, ибо не знала, чем ещё можно взбудоражить волка.

– Нет… – Он помотал головой. – Не мясом.

Вскоре Лесана поняла, что его так увлекло. Ей стало смешно. Дурманящие оборотня запахи шли от лотка с пирогами и калачами. Обережница купила лакомство, сунула ему в руки.

– На. Ешь.

Лют обнюхал румяные маслянистые бока, потом, сочтя подношение съедобным, откусил сразу треть. Задумчиво пожевал. Проглотил.

– Вкусно… Вы вкусно едите, – сказал он искренне. – А тебе не нравится, что ли?

И кивнул незряче в сторону её руки с надкусанным калачом.

– Нравится.

– А что ж не ешь?

– Просто не тороп…

– Значит, не нравится, – заключил Лют, выхватил у неё надкусанный калач и невозмутимо принялся уминать.

Лесана подавила улыбку. Пусть ест. Он и вправду допрежь такого не пробовал.

– А там что? – Волколак кивнул в сторону тянущегося по правую руку торгового ряда.

– Там шорные лавки. Сбруя, ошейники…

– Нет! – Пленник тут же круто развернул спутницу и потянул прочь. – Ошейник у нас уже есть. А там?

– Еда. Солёные грибы, чеснок, мука, репа…

Он презрительно фыркнул.

– Ты же сам сказал, что мы вкусно едим, – напомнила обережница.

– Вкусно. Но иногда всякую гадость.

– Да уж, с вами нам не сравниться, – не удержалась Лесана.

– Верно. – Собеседник усмехнулся, но тут же серьёзно добавил: – Калачей у нас не пекут. Волчицы вовсе стряпать не умеют. А вот у тебя получается.

– Почему не умеют? – Девушка удивилась.

– А зачем волку похлёбка? – вопросом на вопрос ответил оборотень. – Зверь кормится мясом. Живым или падалью. Вот и выходит, что человечье тело всегда сыто без этих ваших каш и щей. Расскажи, как тебе дали те калачи? Просто так?

Лесана улыбнулась.

– За деньги.

– Деньги? Что это? Откуда они берутся? – Лют продолжал крутить головой, словно ответ его вовсе не интересовал.

– Это такие чешуйки серебра или меди. Они остались с тех времён, когда… – Она хотела сказать «когда вас ещё не было», но осеклась и закончила иначе: – Со старых времён, в общем. А ежели денег нет, можно обменять одно на другое. В весях редко у кого водится серебро. Только медь, да и той небогато. Чаще всего добро выменивают на пушнину или что-то нужное. Например, можно выменять глиняный горшок на шерстяную нить. Или корову на лошадь. А можно отвезти товар в город на торг…

Лют хмыкнул, видать, считая данную суету глупой, и спросил:

– А Цитадель? Чем торгует Цитадель?

Лесана развела руками.

– Нами. Кроме нас ей торговать нечем. Поэтому деньги у обережников есть всегда.

Эти слова волколак пропустил мимо ушей. Судя по всему, его мало интересовали сложные торговые отношения людей и крепости.

– А тут что? – спросил оборотень, уже утратив интерес к деньгам и кивнув куда-то в сторону.

Лесана отмахнулась.

– Коробейники. Безделушки всякие продают: зеркальца, кольца, ленты… Лют, постой здесь, я скоро вернусь.

Она отошла в сторону, будто бы присматриваясь к разложенным на лотке тканям, а на деле слушая беседу двух купцов. Клесх просил примечать, о чём говорят люди: клянут ли Цитадель, хвалят ли, какие сплетни разносят.

Купцы толковали о волчьих стаях, сетовали на отсутствие в городе ратоборца, гадали, когда пришлют нового, ругали посадника, который уже требовал собирать десятину для крепости, будто не понимал, клятый, что без ратоборца торг не ладится и дохода почти нет.

Люди судили да рядили, поминали нового главу, который оказался крут нравом, мыли кости соседям и сродникам, досадовали на ходящих… Но в целом Старград жил спокойной жизнью, не бурлил недовольством. Что ж, это хорошо.

– Вот ты где! – Обережницу поймали за локоть. – Ну? Обратно идём?

Волколак был готов сказать что-то ещё, но в этот миг проходивший мимо мужик с дрыгающимся мешком на плече толкнул Люта так, что тот налетел на Лесану. Девушка едва удержалась на ногах, а её спутник, не задумываясь, повернулся и со всего маху всадил обидчику кулаком в спину.

Мужик, ничего подобного не ожидавший и даже не заметивший в толчее, что кого-то задел, рухнул на колени, выронил мешок, который с визгом и хрюканьем покатился в сторону.

– Ты что?! – Лесана повисла на оборотне.

– Ничего, – ответил Лют. – Он меня толкнул.

– Это торг! – рассердилась обережница. – Тут все толкаются!

– Да? – Ходящий искренне удивился. – Я не знал. Извини. Он толкнул очень сильно.

– А ты?!

– Как меня, так и я, – пробурчал волколак, хотя в его голосе слышалась растерянность.

Покуда они переругивались, старградцы с хохотом и криками пытались помочь беде пострадавшего: ловили брыкающийся мешок. Тот в руки не давался, катался по утоптанному снегу, дрыгался и истошно визжал.

Лесана наклонилась к незадачливому прохожему, помогла ему подняться и взялась отряхивать приговаривая:

– Прости моего брата, почтенный. Он слепой. Не понял, что стряслось. Решил: ты меня ударить хочешь.

– Тьфу, пропасть! – ругался мужик. – Припадочный он у тебя какой-то! Меня самого толкнули! – И тут же заорал в сторону: – Куда?! Куда ты попёр его?!

Люди хохотали. Проходимец, пытавшийся в суматохе прибрать к рукам чужое добро, тут же юркнул в толпу. Лотошники сыпали советами и подначками. Поросёнок продолжал визжать. Где-то испуганно мычала корова…

– Братец твой дурковатый так мне вдарил, что рука отнялась! – бушевал пострадавший мужик. – Совсем ополоумели!

Из-за спины Лесаны выступил Лют.

– Да будет тебе орать-то! Я ж не орал, когда ты меня, калеку, на сестру швырнул.

– Ты у нас безглазый, да? – Мужик набычился. – А будешь ещё и немой, когда я тебе язык вырву.

Лесана развела руки, пытаясь утихомирить спорщиков, но Лют решил не дожидаться обещанной расправы и первым сунул в лицо противнику кулак. По счастью, мужик успел отпрянуть, а девушка вновь повисла на волколаке. Он всё пытался её стряхнуть, однако Лесана стиснула ходящие ходуном плечи и зашипела спутнику на ухо:

– Прямо здесь упокою, зверина бестолковая!

В этот миг хозяину вернули брыкающийся и оглушительно визжащий мешок. Мужик кое-как перенял свою ношу и плюнул под ноги.

– Вот семейка! Что братец, что сестрица – одного колодезя водица, да ещё…

– А ну хватит! – сказала Лесана. Да так сказала, что мужик осёкся на полуслове. – Разорался. Вот, держи. – Она вложила в широкую ладонь медную монетку. – За понесённое. И вопить нечего. Чай не баба. Идём. – Последнее было обращено уже Люту. Девушка едва не бегом вытолкала его с торжища, а оказавшись в безлюдном переулке, рывком развернула к себе. – Ты чего творишь, а? Я тебя на цепь посажу, как собаку, ежели будешь на людей кидаться. Понял?

Видать, она сказала это с особенным чувством, потому что оборотень попятился и остановился, лишь когда упёрся спиной в высокий забор.

– Понял.

– Это что такое было? – Обережница сгребла его за грудки. – Отвечай, скотина припадочная!

– Я… Он толкнул! Сильно! Откуда я знаю, чего он пихается?

Лесана недобро усмехнулась.

– Ишь как запел… То любое смятение по запаху чуешь, а то понять не смог, что толкнули не со зла. Говори, пока прямо тут не прибила!

Лют потряс головой, будто нашкодивший пёс.

– Не знаю. Разозлился.

– Почему? Что тебе такого сделали?

Волколак переступил с ноги на ногу и тихо ответил:

– Думаешь, трети оборота в теле волка за полторы седмицы довольно, чтоб не вызвериться?

Обережница застонала досадливо и вместе с тем устало.

– Как же ты мне надоел… Вот ведь наказание!

– Лесана! – Лют стиснул её плечи и взмолился: – Отпусти меня! Ночью нынче. Отпусти.

– Зачем ночью? Прямо нынче и отпущу. К Хранителям.

– Да нет же! – Оборотень встряхнул девушку и заговорил, захлёбываясь словами: – Помнишь, Орд надысь говорил, что окрест стая кружит. Раз кружит и жрёт случайных путников, значит, дикие. Раз дикие, значит, толкового вожака у них нет. Отпусти! Я перекинусь, ты ошейник застегнёшь. А я через пару ночей выведу их, куда скажешь. Ты ведь знаешь: ежели с ошейником, то я вернусь, потому что не смогу в человека перекинуться! Сам вернусь! Отпусти! У меня рассудок мутится и в груди печёт. Да ещё злость эта…

Обережница положила ладонь на взмокший лоб оборотня.

– Успокойся! Я поняла. Отпущу. До вечера дотерпишь?

Ходящий кивнул.

– Идём обратно.

Лесана взяла его под руку и повела прочь. Весь остаток пути они прошли молча. Лишь у ворот дома сторожевиков Лют совладал с собой и спросил с привычной насмешливостью:

– Эк ты ко мне жмёшься! Уйду – скучать будешь?

– Ступай уж… – вздохнула Лесана и добавила: – Трепло.