Белая равнина тянулась пологими холмами вдаль.

Двое обережников отвязали лыжи и воткнули их в снег. Вдалеке за их спинами щетинилась макушками елей кромка леса.

– Думаешь, придут? – спросил Озбра, вытаптывая небольшой пятачок в сугробе, чтоб устроить кострище.

– Скоро узнаем, – ответил Клесх, оглядываясь.

За тощими ветками голого прутняка луга просматривались на несколько перестрелов. Но покамест никого там было не видать. Лишь подрагивали на ветру метёлки засохшей прошлогодней травы.

Вороний ручей, узкий и стремительный, извивался в снегу чёрной лентой, убегал к Серой речке, которая тянулась в версте к северу. И над всем этим плыли низкие желтоватые облака.

– Хуже нет ждать и догонять, – сказал Озбра.

Клесх молчаливо согласился.

Впрочем, ждать пришлось недолго: оборота полтора всего. За это время успели развести костёр и поставить на огонь похлёбку.

Издали двое мужчин, шедших на лыжах по занесённому снегом лугу, показались главе Цитадели смутно знакомыми. Будто уже видел их прежде. Была ему известна и эта скупость движений, и угрюмая собранность, и хладнокровное спокойствие. Однако, когда путники приблизились, ратоборец вполне ожидаемо увидел хмурых, незнакомых ему мужиков. А потом разглядел в их глазах усталость. Глухую усталость, которую многие путают с равнодушием.

– Мира в пути, – по привычке сказал Клесх приблизившимся чужинам.

Те эхом отозвались:

– Мира…

Несколько мгновений все четверо рассматривали друг друга. С подозрением, недоверием, любопытством. Одни ожидали увидеть жестоких убийц, другие – злобную нежить. Но и первые, и вторые видели перед собой людей. Обычных людей, уставших жить под гнётом опасности и страха, измотанных и обуреваемых сомнениями. Людей, до оторопи похожих промеж собой и лишь нынче заметивших это диковинное, необъяснимое сходство. Ибо стояли друг напротив друга осенённые, си́речь[14] защитники. И каждый из них отстаивал свою правду. Только одним выпала доля быть охотниками, а другим – дичью.

Повернись их судьбы иначе, могли бы они все быть обережниками или ходящими. Мог бы Клесх оказаться вожаком стаи кровососов. А неуловимо похожий на него мужчина с проседью в волосах и уставшими глазами мог бы быть главой Цитадели.

– Меня зовут Клесхом, а его – Озброй. Мы ратоборцы Цитадели, – спокойно сказал обережник.

– Я Зван, – ответил старший из прибывших. – А это Дивен.

Его спутник угрюмо кивнул.

Они молча отвязали от ног лыжи и так же, как до этого обережники, воткнули их в сугроб.

– Садитесь. – Клесх кивнул на войлоки.

– Что за помощь нужна Цитадели от тех, кого она убивает? – спросил Зван, как только устроился поудобнее. – И зачем нам помогать охотникам?

Озбра помешивал в котелке булькающую похлёбку и помалкивал. С Клесхом он пошёл потому, что после исчезновения старградского воя стало понятно: осенённым лучше не ездить поодиночке. А главе и подавно.

С ними порывался отправиться и Нэд, да ещё Дарена хотел с собой прихватить, но Клесх в ответ расхохотался и предложил в таком разе снарядить целый отряд с целителями, буде кто захворает, и колдунами, буде кто помрёт. Посадник побурчал для порядка, но без задора. Самому смешно стало.

– Нам нужен Серый. Он убивает людей, – сказал Клесх. – И я знаю, что стаю свою он прячет у вас в Лебяжьих Переходах.

Лица Дивена и Звана не дрогнули.

– Я знаю также, что, покуда его не было, оборотни ни нам, ни вам столько беды не чинили.

Зван покачал головой.

– Больше всего беды нам чинит не Серый, а Цитадель. Теперь же вы и вовсе взялись пускать под нож всех без разбору. И диких, и… остальных. По лету охотник проходил мимо Пещер и убил пятерых ребятишек. Они шли поглядеть старую бобровую плотину…

После этих слов плечи Дивена окаменели.

Клесх удивился.

– Мимо Пещер? Напомни мне, скудоумному, в какой город или в какую весь он мимо Пещер мог проходить? – Ходящие переглянулись, а обережник продолжил: – Через ту чащобу и дорог-то нет. Ни один сторожевик в этакую даль не потащился бы. На кой надо по бурелому скитаться, ежели на десять вёрст окрест не живут люди? И так забот полон рот.

Дивен бросил быстрый взгляд на вожака и сызнова угрюмо повернулся к обережнику.

– Веры тебе, сам понимаешь, нет.

Клесх хмыкнул.

– Нужна мне ваша вера. Говорю, как есть.

– Детей из лука сняли! – яростно вскинулся Дивен. – Стрелы ваши мы знаем.

Обережник развёл руками.

– Нешто наши стрелы одни мы пускать можем? – Однако, увидев, как ожесточилось лицо собеседника, разъяснил: – По лету пропал су́йлешский вой. Его нашли замученным и привязанным к дереву на распутье. Сам понимаешь: ни стрел, ни оружия при нём не было. Глаз, к слову говоря, тоже.

Зван и Дивен промолчали, однако лица их были застывшие, будто мужчины вступили промеж собой в молчаливый спор. Клесх не торопил ходящих, давая им собраться с мыслями.

– Я думаю, Зван, – наконец сказал он. – О многом ты и сам давно догадываешься. Ты с Серым бок о бок живёшь. И не поверю, что соседству этому рад. Поди, хлопот с ним?

Ходящий невесело усмехнулся.

– Как и с вами. Только знаешь, чего я опасаюсь, охотник: что ныне я тебе помогу, а потом Цитадель за мою стаю примется.

– Примется, ежели вы, как Серый, пойдёте деревни зажирать, – твёрдо ответил ратоборец.

– Вот и я о том. – Зван усмехнулся. – Зачем тебе ждать да гадать, ежели можно одним махом… и Серого, и нас вместе с ним. В чём разность-то?

– Разность? – удивлённо переспросил Клесх, однако ответил: – Серый – зверь, одуревший от крови и силы. В нём людского, почитай, не осталось. А в вас оно живо, Зван. И в тебе, и в Славене, и в спутнике твоём. Верно? И жизнь свою человеческую вы помните. И тех, кого навсегда покинули, перестав людьми быть, тоже. Помните, каково это – бояться ходящих. Вас бояться. Смерти, посмертия страшного. Разве давным-давно схоронившая вас родня: сёстры, братья, дети их – разве все они заслужили стать едой для безумной стаи?

– Уж не тебе, охотник, про родню-то заикаться, – отозвался тот же миг Дивен. – Ишь, явился совестить нас.

Обережник хмыкнул.

– Совестить? Плевать мне на вашу совесть. Как и на вас. Мне людей сберечь надо. Ясно? Ежели вдуматься, то и вам тоже. Серый скоро вас вовсе без пропитания оставит. Нынче, едва смеркаться начинает, народ по домам хоронится. Торговые поезда редки стали, как самоцветные камни. Люди боятся. А для вас их осторожность – это голод. Да ещё оборотни яриться начнут. Их и без того развелось… Волков обычных в лесу меньше.

Ходящие слушали эту отповедь враждебно, но со вниманием. В их глазах по-прежнему отражались глухое упрямство и уверенность, что любая помощь Цитадели станет первым шагом к гибели стаи.

– Ну, добро, поможем вам с Серым, – сказал наконец Зван. – Так и что в итоге? Дух переведёте, да за нас приметесь?

– Хотели бы, уже бы принялись, – ответил Клесх. – Где искать вас знаем.

– А чего ж тогда до сих пор не нашли? – с вызовом спросил Дивен.

– Я видел Славена, – спокойно ответил Клесх. – Видел его жену. Да и сторожевики тихвеньские сроду не жаловались, что зажирают окрестные веси. Выходит, в Переходах вы давно, а тут допрежь тихо было. Потише даже, чем в окрестностях тех же Встрешниковых Хлябей. Но вот изник из чащи Серый и…

Он не договорил. Не было нужды.

Зван задумчиво смотрел в пустоту, а потом спросил:

– И какая помощь тебе нужна?

– Донесите до Серого весть, что в конце четвертой седмицы зеленника́ из Гро́дны в сторону Семи́лова через Цитадель и Шарнавку пойдёт обоз. Богатый обоз, народу много. Скажите, что повезут в том обозе добро для ярморочного торга, а поведут его трое ратоборцев. И будет на их пути старая гать, перед которой путники всегда становятся на постой. С одной стороны там болота, с другой – лес. Скажите, что одним вам с обережниками не сладить. Но ежели Серый со своей стаей подсобят, то сможете добычу поделить: вам товар, ему охотников.

Дивен и Зван переглянулись.

– Коли так, нам придётся идти с ним. Иначе не поверит. Но ежели пойдём, попадём в ту же засидку, – произнёс Дивен. – И вы накроете всех.

– А вы не суйтесь ближе, чем на два перестрела, – честно предупредил Клесх. – В горячке разбирать не будем, кто свои, а кто чужие. Держитесь позади, да глядите, чтоб ни одна тварь не сбежала. Ударите в спину. Отомстите. И отступите в чащу.

Зван и Дивен опять переглянулись. И сызнова показалось, будто они безмолвно переговариваются.

Клесх без труда читал каждую их мысль.

Помогать ли Цитадели? Помогать, ибо ежели падёт крепость, некому будет защищать людей. А значит, ходящих ждут голод, одичание и смерть.

Стоит ли верить Цитадели? Стоит, ибо ежели охотники и готовят мудрёную засидку на осенённых Переходов, так то впусте. Дураку ясно: не поведёт Зван всех. Да и сам может не идти. Отправит других, а с остальными спрячет стаю. Лес большой, где-нибудь да схоронятся.

Можно ли отказать Цитадели? Нет, ибо мир дважды не предлагают. Откажешь ныне, и рано или поздно охотники соберутся единым войском, возьмут след и придут. А это значит: опять сниматься с места, опять искать новое убежище, но при этом неся потери и зная, что окрест шныряют оборотни, пугают людей.

Отдать ли Серого, как скотину на убой? Кому от этого будет польза? Ясно как белый день: всем. Всем будет польза. И людям, и ходящим.

Здравый смысл призывал не отталкивать руку, протянутую Цитаделью. Но… поверить извечному врагу? Не получится. Впрочем, до зеленника́ ещё жить и жить, а значит, есть не один день, чтобы продумать пути отступления.

Зван наконец очнулся от стремительно пролетавших в голове мыслей. Вспомнил, как хоронили убитых детей, зло усмехнулся и ответил:

– По рукам. Хотите стаю Серого – будет вам стая Серого.