Тяжёлые капли крови падали в белый снег, кропили его багрянцем, протапливали.

Лесана заворожённо наблюдала, как обозный ратоборец запирает обережный круг. Ей было неуютно со стороны следить за работой, которую привыкла делать сама. Она-то, дурища, когда остановились на стоянку, привычно потянулась к болтающемуся на поясе ножу. Навык, за годы вбитый, в один день не отринешь. Добро ещё Тамир вовремя заметил, накрыл руку ладонью, заставил опамятоваться. Не то пошла бы мужняя баба повдоль обоза обережный круг чертить. Небось, видоки бы в едином ладу за сердце схватились.

– Иди похлёбку вари, – негромко посоветовал Тамир. – Нынче твоё место у костра.

Лесана кивнула и направилась туда, где мужчины во главе со С миром пристраивали на треноге набитый снегом котёл и разводили огонь.

– Давайте помогу, чем могу, – предложила девушка.

– Хвала Хранителям, Смир! В кои-то веки поедим вкусной стряпни, а не твоей тю́ри[8], – весело отозвался один из парней, разводивших огонь, и сказал Лесане: – Вон в санях крупа, лук и мясо.

Она повернулась идти, но в этот миг Лют, до этого незряче озиравшийся по сторонам, приобнял её за плечи.

– Пошли вместе. Помогу.

Лесана сперва удивилась этакому благодушию волколака, но потом одёрнула себя: брат ведь.

Мешки в санях он безошибочно сыскал сам. Нюх-то звериный.

Когда воротились к костру, Лесана села чистить лук, а Лют устроился рядом.

Путники, покуда не стемнело, разбрелись всяк по своей нужде: кто лошадей распрягал и кормил, кто сани к ночлегу готовил, кто вполголоса судачил о том, о сём со спутниками. Ратоборец, невысокий мужик вёсен сорока на вид, с рыжей бородой и обветренным конопатым лицом, беспечно дрых в санях. Звали его Храном. Лесана ему завидовала. Хотела бы она так же устроиться нынче на соломе, укрыться от мороза и ветра тёплой овчиной и заснуть с осознанием того, что всё в жизни идёт своим чередом: лошади хрустят овсом, каша над костром варится, а люди негромко балагурят.

– Что случилось? – внезапно спросил Лют, вертя в руках луковицу.

Вынужденная слепота казалась ему, по всему судя, занятной. Он пытался к ней приноровиться, давая возможность носу, рукам и ушам возместить хотя бы часть того, что теперь оказалось сокрыто от глаз.

– Где? – не поняла Лесана. – Где случилось?

– Не знаю где. Не знаю с кем. Но ты будто цветок засохший.

Девушка хмыкнула.

– Это как?

Волколак пожал плечами.

– Вроде и лепестки, и стебель на месте, а чуть тронь – рассыплется.

Лесана стряхнула с колен шелуху, положила очищенную луковицу на чистую холстинку, а руки спрятала в рукава шубки. Стужа стояла такая: пальцы костенели!

– Не рассыплюсь, не надейся, – «утешила» она оборотня.

– Это тебе кажется, – ответил он, а потом сказал: – Так хочется снять эту клятую повязку! Глаза чешутся. Когда стемнеет, разрешишь?

– Нет. У тебя зрачки блестят.

Лют мученически вздохнул и сызнова взялся вертеть в руках луковку.

Когда каша приготовилась, Лесана попробовала её, обжигающую, исходящую духмяным паром, и сказала волколаку:

– Пойду Храна разбужу.

Тот рассеянно кивнул.

Девушка заметила, что оборотню нравилось сидеть возле огня. Повязка защищала глаза, но позволяла коже чувствовать тепло. Вот он и наслаждался.

Мало-помалу стянулись к костру, оживлённо переговариваясь, остальные путники с мисками и ложками в руках. Подошёл Тамир, до сей поры о чём-то беседовавший со Смиром.

Лесана положила колдуну каши. Он равнодушно кивнул, устроился рядом и принялся есть, глядя в пустоту. Зато Лют уписывал харч как не в себя. Лишь теперь Лесана сообразила, что последний раз кормила пленника чуть не сутки назад. Сделалось стыдно. А потом она рассердилась: шибко гордый! Мог бы и напомнить.

– Вкусно моя сестра стряпает? – вдруг громко спросил он сотрапезников.

Мужчины отозвались согласным гудением. А Лесане сделалось неловко от разом обратившихся в её сторону взглядов.

– Да, вкусно, – скупо похвалил Тамир.

Девушке от этой его похвалы захотелось провалиться сквозь землю. Казалось, даже последний дурак в обозе понял: вовсе они не муж и жена. Да и разве станет мужик бабу свою по плечу похлопывать, как сотоварища?

– Ай, накормила, красавица, – отозвался с другой стороны костра Смир. – Уважила. Я чуть ложку не проглотил.

Трапеза завершилась, и парни, кто помоложе, поволокли отчищать да отмывать опустевший котёл. А Лесана, Тамир и Лют отправились к саням, в которых им предстояло ночевать. Полог колдун уже натянул, оставив продух, чтоб внутри было не слишком душно. Первой забралась Лесана, устроилась на войлоке, брошенном на солому, укуталась меховым одеялом. Потом в сани юркнул Лют и уже последним – Тамир.

– Ложись в серёдку! – Волколак подвинул девушку. Она было заспорила, но он ущипнул её за тыльную сторону ладони. – В серёдку. – А сам вытянулся вдоль бортика и, повернувшись спиной, попросил: – Повязку сними. Всё лицо от неё зудит.

Лесана ослабила узел и стянула с головы оборотня полоску ткани, отбросила её в изголовье.

Лют принялся яростно тереть глаза.

– Хорошо-то как…

Тамир уже давно устроился рядом и спал. Всё же он очень похож на Донатоса… Как сын на отца. Даже взгляд такой же пустой.

Лесана смежила веки.

– Ты не спишь? – Оборотень ткнул её в бок.

– Отстань.

– Так что случилось?

– Ничего.

Волколак усмехнулся.

– Врёшь.

– Нет.

– Ты его знала? – спросил он. – Того обережника, который пропал? Кем он тебе был?

Лесана распахнула глаза и повернулась к собеседнику.

– Уж с кем с кем, а с тобой я точно не стану об этом беседовать, – ответила она.

Оборотень смотрел пристально, словно надеялся разглядеть в её взгляде то, о чём не хотел болтать язык.

– Не обо всём приятно говорить. Да, Лесана? – негромко промолвил Лют.

– И что? – спросила она, не понимая, куда он клонит.

– А то, – ответил волколак. – Спрашивать ты любишь, а отвечать нет. Тогда зачем у меня над душой вечно стоишь со своими расспросами?

Девушка приподнялась на локте.

– Я лишь хотела знать: был ты в той деревне или нет? Дурачил ты Клёну или правду сказал?

Он качнул головой с досады.

– Я тоже лишь хотел знать, кем тебе доводился тот обережник. И почему тогда в подземелье ты испугалась меня.

– А почему ты тогда руки распускал?

– А почему ты не хочешь отвечать на мои вопросы?

Лесана спросила, искренне не понимая:

– Зачем тебе?

Эту свою дурость оборотень объяснил так же, как и любую другую:

– Скучно. Думал, поболтаем…

– Я хочу спать.

Он вздохнул.

– А я нет. Я хочу в лес.

– Слушай… – Лесана устало уткнулась лбом в войлок. – Ну дай отдохнуть, а? Что ж ты трепливый-то такой?

Лют зевнул.

– Кто умеет разговаривать с людьми, не пропадёт. А вы с Тамиром, как два сыча. Слово лишнее обронить чураетесь. Оттого и неуютно обоим. Хорошо ещё, что у меня глаза завязаны, а то на ваши рожи кислые насмотревшись, и от тоски взвыть недолго.

Лесана хмыкнула.

– А ты, значит, не пропадёшь с языком таким длинным? Тебе, значит, уютно?

– Не пропаду. – Он усмехнулся. – И вам не дам.

Девушка развеселилась.

– Ну-ну.

– Что «ну-ну»? Спи.

Волколак повернулся к ней спиной и в тот же миг уснул. Лесана досадливо вздохнула. Ну и трепло! Весь сон прогнал. Она ещё повозилась между своими «сродниками», устраиваясь поудобнее, но Тамир недовольно рыкнул и придавил её тяжёлой рукой.

С тоской Лесана подумала, что замысел Клесха, разумеется, хорош, да только воплощать его приходится им, а не ему.

А потом она заснула. Ей блазнились объятия. Крепкие-крепкие.

От мужчины, стискивавшего её плечи, пахло дымом, морозом, железом, дублёной кожей. Хотелось посмотреть ему в лицо, но никак не получалось запрокинуть голову, не хватало сил. И железная пряжка его перевязи больно давила на грудь.

«Не отпускай… не отпускай…» – шептала Лесана. Но он молчал. Ей было обидно, что нельзя увидеть его лицо, услышать голос. И она плакала. Но из глаз катились не слёзы, а крупные красные бусины. Те самые, о которых она так грезила и которых у неё никогда не было.

* * *

Парень с безобразным шрамом через всё лицо притаился за большим валуном и из своего убежища наблюдал за полощущими бельё девками. Девки были хороши: налитые, стройные. Они не догадывались, что рядом есть видоки, а потому держались раскованно, отчего делались ещё краше. Подолы рубах водопряхи подоткнули за опояски, оголив ноги до самых бёдер, рукава закатали, косы, чтоб не перевешивались и не падали в воду, обернули вокруг шей. И теперь плеск и смех над маленьким озерцом стояли такие, будто не пять кровососок стирали, а половина деревни на гульбище вышла.

– Эх, и зычные! – шёпотом восхитился распластавшийся на камнях второй видок, тощий юноша, коего в стае звали Жилой. – Да, Меченый?

Таящийся за валуном Меченый поднёс к губам палец.

– Тс-с-с… Не ори. Не люди ж. Услышат…

– Они так галдят, что я мыслей своих не слышу, – усмехнулся третий парень, черноволосый и широкоплечий. – А ты чего молчишь, Злобый?

Четвёртый лишь дёрнул плечом.

– Зло-о-обый! – тихо окликнул его приятель. – Тебе там как лежится-то? Ничего не мешает?

Меченый прыснул.

– Тебе-то, поди, точно уже мешает? – огрызнулся Злобый.

– Дак не только мне, – ответил сотоварищ.

И все четверо тихо заржали.

Девушки у озерца не слышали срамных разговоров. Они весело щебетали о своём, полоскали, отжимали, бросали бельё в стоящие на берегу лоханки, смеялись.

Парни смотрели.

Оборотни лишь сегодня отыскали эту пещеру: отправились блуждать по запутанным каменным коридорам, и те вывели их сюда. Тут оказалось тепло. От крохотного озерца, приютившегося под неровными сводами, поднимались клубы пара, который оседал на стенах маслянистыми каплями. Потому и воздух здесь был влажный, как в бане. Потому и девки выглядели так завлекательно. К их болтовне четверо парней особо не прислушивались. Они ведь не уши греть залегли, а смотреть на стройные тела, облепленные исподними рубахами, на блестящие от пота шеи, на голые ноги…

Жалко, что это кровососки…

– А Веснину дочку Богша в свою стаю надысь увёл, знаете? – спросила тем временем одна из водопря́х[9].

– Ой! – всплеснула руками тоненькая девушка со светлыми волосами. – Смиляна, так это что ж, она теперь мужняя?

Смиляна кивнула, вытирая потный лоб.

Стоявшая рядом с ней смуглая и невысокая девушка мечтательно закатила глаза и промолвила досадливо:

– А мой Умил всё никак с духом не соберётся! Чую, так векову́хой[10] и помру.

Её подруги рассмеялись.

– Ты, Таяна, – сказала невысокая дородная девушка, яростно полоскавшая разнополку, – и поцеловать себя не позволяешь. Потому не жалуйся.

Остальные закивали. А самая старшая, та, которая начала беседу, отжала выполощенную холстину и сказала, с трудом восстанавливая дыхание после работы:

– Умил с весны за тобой хвостом ходит, почернел весь. Пожалела б хоть. Правильно Мира говорит: извела ты его. Гляди, будешь потом локти кусать, когда вожак другую с ним кровью повяжет.

Таяна уже открыла рот возмутиться, что подружки сговорились и подначивают её забыть про девичью честь. Однако в этот самый миг из-за валуна, стоящего неподалёку, поднялся крепкий незнакомый парень с безобразным шрамом на лице и громко сказал:

– Да мало ли парней? Вон, гляди, какие ладные!

Он кивнул в сторону, откуда из своих укрытий стали подниматься его сотоварищи.

Девушки так и замерли, полуголые, по колено в воде, с широко распахнувшимися глазищами.

Один из ребят, приземистый и широкоплечий, глумливо ухмыльнулся.

– Гляди-ка, Меченый, даже не визжат! Видать, взаправду у кровососов мужики ни на что не годные, раз девки их так чужим радуются.

Смиляна после этих слов вышла из оцепенения, оправила подол рубахи и спокойно молвила:

– А чего нам визжать? Мы дома. А вот ваш вожак узнает, что за девками подглядывали, нешто похвалит?

Меченый ухмыльнулся.

– За то, что подглядывали, не похвалит. А за то, что отпустили, не потискав, укорит. Что ж это за мужик, ежели мимо девки красивой пройдёт и за зад не щипнёт?

Смиляна угадала в говорившем заводилу и строго сказала, глядя ему в глаза:

– А ну пошли вон отсюда, бесстыжие. Ежели быстро уберётесь, не стану отцу жаловаться. Ежели нет, на себя пеняйте.

Другой из парней, доселе молчавший, ответил сиплым, царапающим слух голосом:

– Ишь какая строптивая… Дай-ка пощупаю: ты точно не волчица?

Девушка нахмурилась.

– Пощупай, коли не боишься без рук остаться.

Он не боялся. И сделал шаг вперёд.

Тот же миг глаза кровососки будто заволокла молочная пелена.

Волколаки забыли, что перед ними вовсе не беспомощные человеческие девушки, которых они привыкли невозбранно рвать в деревнях. Подруги порскнули в разные стороны. Вот только были, и уже нет их! Лишь мелькнули в темноте полунагие тела.

Смиляна так пихнула в плечо Меченого, что он оступился на каменном крошеве и едва не растянулся во весь рост. Кое-как удержался, но сел с размаху на зад. И тут же яростно взвыл.

Судьба кровососок была решена. Четыре волка ринулись по следу. Натасканные убивать и рвать, оборотни дали себе волю и в этот раз.

Распалённый, захлёбывающийся от рычания зверь бросился на спину Смиляне и повалил её наземь. Тяжёлые челюсти сомкнулись на плече. Девушка с криком покатилась по уходящему вниз полу пещеры. Камни вонзались в бока, спину, затылок. Один из них она схватила, ломая ногти, и со всего маху ударила обидчика по голове.

Волк взвыл, рванулся, погребая жертву под тяжестью своей косматой туши. Перед самым лицом Смиляны щёлкнула окровавленная пасть. Девушка вцепилась в неё, пытаясь хоть на пядь разминуться со смертью. Клыки вонзились в ладони… Но боли не было. Рядом кричали подруги.

В тот миг, когда сил удерживать рвущегося хищника у Смиляны уже не осталось и она мысленно простилась с жизнью, противника сорвало с неё невиданной силой и отшвырнуло прочь.

Огромный зверь ринул обидчика Смиляны в сторону и ударил тяжёлой лапой, переламывая хребет. По каменным коридорам эхом разнёсся такой раскатистый, такой страшный рык, что несчастная, зажимая израненной рукой разорванное плечо, затрепыхалась на каменном полу, силясь отползти в сторону.

Воцарилась тишина. Долю мгновения было слышно только хриплое дыхание оборотней и их жертв. А потом к Смиляне подскочили, подхватили в объятия.

– Доченька, доченька… Цела?

Родные горячие ладони легли на рваные раны, и бледно-зелёное сияние потекло по коже, холодя, заживляя, даря избавление от боли.

– Серый! – Голос Звана звенел от гнева. – Ежели не можешь стаю в строгости держать…

Стоявший напротив мужчина миролюбиво вскинул руки.

– Зван, они виноваты. Я не спорю. Но дело-то молодое: подумаешь, сцепились парни с девками. Главное, до смертоубийства не дошло, а остальное до свадьбы заживёт.

– Не дошло, потому что в нужную пору подоспели, – отозвался Дивен, ощупывавший Таяну. – А не подоспели б, так вместо свадебного пира собирали бы тризну.

– Я накажу виновных. Больше такого не повторится, – спокойно сказал волколак.

Смиляна скосила глаза на простёртую поодаль тушу мёртвого зверя. Трое других волколаков уже перекинулись в людей и стояли напротив вожака, низко опустив головы. Боятся. Сильно боятся.

– Нам что с того? Этих накажешь, другие взъярятся, – проговорил Зван.

– Не взъярятся. Слово даю.

От взгляда, который Серый бросил на оборотней, Смиляне стало не по себе. Чувствовалось: их ждёт расправа. И хорошо, ежели останутся живы, а не как этот… Меченый.

– Уводи их с глаз моих долой, – сказал отец Смиляны.

Вожак волков кивнул и произнёс:

– За то, что они тут сотворили, я пришлю к вам одного из своих осенённых. Он будет окормлять стаю до следующей луны. Ты примешь это в искупление случившегося?

– Приму, – зло ответил Зван. – Но пришли лучше бабу. Мужику, боюсь, ноги повыдираем. Уходите.

Серый кивнул жавшимся возле стены парням. И те, ссутулившись, побрели вслед за вожаком, стараясь держаться на расстоянии.

Когда волки ушли так далеко, что смолкло даже эхо их шагов, Новик, приводивший в чувство Миру, посмотрел на Звана и сказал:

– Ежели они сытые от мёртвой крови так ярятся и звереют, чего ж с ними голодными от живой бывает?

Смиляна обвела взглядом подруг и всхлипнула. Не скоро они теперь постирушки смогут устроить, да в озерце поплескаться. Всем им теперь придётся не одну седмицу просидеть по избам, чтоб вылечить оставленные острыми зубищами раны. У красавицы Таяны вон все руки обглоданы до самых плеч.

А про себя девушка возблагодарила Хранителей, что успела бросить отцу зов о помощи. Иначе разнесли бы их волколаки по всему подземелью. За год бы не собрали.