Лучинка чадила и потрескивала. Огонёк дрожал, бросая на стены зыбкие тени. Ночь уже была на исходе. Через оборот горизонт начнёт светлеть, над лесом покажется солнце. Сугробы окрасятся поначалу в сиреневый, а потом в розовый цвет. Однако пока за окнами тоскливо подвывал ветер, да сквозило в щели заволочённого окна. А Ихтор всё сидел за столом и перебирал старые свитки. Аж спина затекла горбиться.

Он читал не то шестой, не то седьмой свиток по лекарскому делу, но так ине мог понять, что приключилось с Донатосовой дурочкой. Впервые Ихтор имел дело со столь чудной хворью, чтоб болящий и огнём горел, и в ознобе трясся, и потел, и едва стонать мог от жажды, и задыхался, и кашлял, и блевал без остановки, и леденел до синевы. И всё это едва ли не одномоментно. А потом скаженной вдруг делалось легче. Она немного дремала, после чего поднималась свежей, полной сил, осунувшейся, конечно, но явно не умирающей. Да только через пару оборотов всё начиналось сызнова.

Как Встрешник сглазил!

Вот и сидел Ихтор, забыв про сон, читал-перечитывал ветхие свитки, но так ни на шаг ине приблизился к пониманию этого недуга.

– Не чёрная лихорадка, не сухотная, не паду́чая[4], – бормотал вполголоса целитель, перебирая названия всевозможных хворей и сверяя их с приметами Светлиной болезни.

Ихтор со всем тщанием вчитывался в рукописи, тёр лоб. Впусте. По всему выходило, что девка болела… всем. Вот только, как ни всматривался целитель, не видел в сиянии дара чёрных пятен, которые обычно указывали на хворобу. Не понимал он, как такое могло быть, и оттого злился.

Отложив в сторону очередной свиток, целитель уронил голову на скрещённые руки. Всё без толку.

Ветер тоскливо завывал за окном, словно оплакивая печальную участь не то болящей дурочки, не то пытающегося её вылечить обережника.

Лучинка, догорев, погасла, а Ихтор, сам того не заметив, задремал. Очнулся он от противного скрежета когтями по двери.

Рыжка. Явилась гулёна.

Поди, как обычно, притащила на порог пару-тройку дохлых крыс. Ихтор едва ли не каждый день выкидывал разорванные тушки. А кошке всё нипочём. Зазевается хозяин-дуралей, так она и в постель крысу или мышь подложит. Гляди, мол, пока ты тут дурью маешься, я вся в делах, вся в хлопотах.

По двери сызнова провезли когтями. Царап-царап-кхр-р-р. Какой противный звук! Аж скулы сводит!

Ихтор поднялся из-за стола и отправился отворять. Рыжая красавица, вместо того чтобы войти, уселась на пороге, вопросительно поглядела на человека круглыми янтарными глазищами и призывно мяукнула.

– Ну заходи. Чего замерла-то? – устало спросил он.

Обережник уже привык разговаривать с кошкой как с равной. Собеседницей она была хорошей: не перебивала, речами не досаждала. Бывало, правда, что разворачивалась и уходила, не дослушав. Ну так, а что взять с животины? А вообще Рыжка явно считала Ихтора диковинным недоразумением, которое почему-то возомнило себя её хозяином.

Кошка сызнова требовательно мяукнула и отошла от двери на несколько шагов. Уселась посреди тёмного коридора. Только глаза мерцают. И сызнова: «Мя-а-а-ау-у-у!»

– Ну не хочешь – не иди.

Целитель захлопнул дверь, но не успел и шагу сделать, как створку сызнова принялись терзать острые когти, обладательница которых требовательно и обиженно мяукала.

– Тьфу ты, пропасть! – выругался Ихтор, сызнова отворяя. – Чего надо? Я спать хочу. Молоко у тебя есть. Нагулялась. Что вопишь?

Кошка сызнова отбежала на несколько шагов и обернулась. Идём, мол, надоел языком трепать.

Ихтор выругался, однако подхватил с лавки кожух и отправился следом. Рыжка бежала впереди, то и дело оглядываясь и проверяя, идёт человек или отстал?

– Да иду я. Иду…

Она фыркнула, будто давая понять, что думает о его расторопности. А уже через десяток шагов обережник догадался: Рыжка ведёт его в башню целителей. Вот что за напасть с ней?

Перед дверью лекарской кошка остановилась и громко мяукнула. Ихтор толкнул створку, пропустил спутницу вперёд, сам вошёл следом.

– Наставник! – Из соседнего кута выскочил обрадованный появлением старшего Любор. – А я уж не знаю, что и делать. Едва дышит девка-то. И вся ледяная, как покойница. Сердце чуть трепещет…

Крефф подошёл к лавке, пощупал холодный лоб лежавшей без памяти Светлы.

Взаправду ледяная. Как бы не пришлось Донатосу поутру упокоевать девку.

– Дохала, чуть всё нутро не выплюнула, – тем временем частил выуч. – Я её салом волколачьим стал натирать, а она как кинется блевать да метаться! Вон рубаху мне порвала. – Юноша указал подбородком на разорванный ворот и оцарапанную до крови кожу под ним. – А как проблевалась, ничком повалилась и захолодела вся, будто сосулька. Я уж и очаг развёл пожарче, и в одеяло меховое её закутал. А она всё одно чуть дышит и ледяная.

– Дай-ка погляжу.

Ихтор отодвинул послушника и опустился на край лавки. Рыжка обеспокоенно крутилась в ногах обережника, пока он водил мерцающей ладонью над телом скаженной.

– Да что ж с тобой такое?! – рыкнул лекарь, поняв, что сила, которой он пытался пробиться к хвори, уходит в девку, как вода в потрескавшийся кувшин: вроде льётся, вроде наполняет, а глядь – сызнова пусто.

– Ты не мучься со мной, не надо, – тихо-тихо прошептала вдруг скаженная.

Обережник с удивлением заглянул только что умиравшей девке в глаза и подивился, какой покой отражался в прежде смятенном взгляде.

– Не надо… – Светла выпростала тонкую прозрачную ладонь из-под одеяла и мягко погладила Ихтора по запястью, будто утешая. – Каждой твари живой свой срок отмерен. Ни прибавить его, ни убавить…

Рыжка зашипела из-под скамьи, зафыркала, почему-то ударила креффа лапой, будто призывая не сидеть сиднем, а хоть что-то сделать. Однако, поняв, что делать человек ничего не собирается, вновь прыгнула на едва вздымающуюся грудь хворой.

Скаженная с трудом подняла трясущуюся руку, погладила кошку по голове и прошептала:

– Ласковая… Кто жизнью изуродован, цену состраданию знает…

В ответ Рыжка жалобно мяукнула и ткнулась лбом Светле в подбородок. Вставай, мол, хватит! Нам мышей ещё ловить, черепки да шишки собирать…

Но скаженная улыбнулась слабой, угасающей улыбкой и закрыла глаза, сызнова впав в беспамятство.

Ихтор, которому выуч уже подал тёплый липовый отвар с мёдом, чтоб напоить девку, от досады захотел побиться головой о каменную стену лекарской.

Рыжка глядела с укором: дескать, что же ты, а ещё целителем зовёшься…

Вот только не мог обережник распознать диковинную хворь. А покуда не распознаешь, как вылечишь? Хуже бы не сделать! Хотя куда уж хуже? Но и не глядеть ведь равнодушно, как помирает дурёха? Разве для того он сам столько вёсен учился, а потом других учил, чтоб дать человеку сгинуть неведомо от чего. А ежели завтра вся Цитадель от этого недуга сляжет? Что делать? Хранителям молиться и в бубен стучать?

Второй раз за короткий срок Ихтор не мог излечить хворобу. Сначала Дарине помочь не сумел, а теперь вот Светле.

Девки молодые мрут, а ему, уроду, всё нипочём: никакая немочь и зараза не берут. Только в глаз единственный, словно песка насыпали, да голова туманится от усталости.

Любор притащил из читальни новый ларец со свитками.

– Наставник, может, тут поискать? Жалко девку. Так мается. Да и понять надобно, в чём дело-то.

Хорошим Любор целителем станет. Дар в нём ярко горит, ум к знаниям тянется и душа отзывчивая.

Трещал светец. Шуршали старые свитки. Ихтор задумчиво тёр обезображенную глазницу, скользя здоровым глазом по неровным строчкам. Кошка спала, свернувшись клубком у него на коленях.

А потом в окно заглянуло солнце, и стало понятно, что ночь завершилась. Но ответа на вопрос, от чего и как лечить Светлу, так и не сыскалось.

Ихтор убрал свитки обратно в ларец и, как был одетый, повалился на свободную лавку в смотровой, лишь подложил под голову мешок с сушёным клевером. Хоть пару оборотов подремать, пока выучи не собрались.

Рыжка тут же улеглась в изголовье, отчего со стороны казалось, будто обережник натянул по самые уши меховую шапку. Так они и сморились за оборот до того, как проснулась, готовясь к новому дню, Цитадель.

* * *

Чаща тут была дикая. Глухая. Люди без надобности сюда не совались, да и с надобностью тоже. Деревья встречались в два обхвата. Могучие ели, под которыми даже нынче, зимой, не лежали сугробы. Кряжистые сосны с разросшимся у подножия багульником. Лещина, берест, дереза – чего тут только не росло.

Со стороны казалось, что через этакие заросли не продерёшься: всю одёжу оставишь клочьями висеть на кустах. Место нехоженое. Жуткое. Чащоба глядела сотней глаз, говорила сотней языков, шептала, предостерегала. Так ощущалась близость Черты.

Лыжи Славен давно скинул и нёс теперь на плече. Ежели бы не дар, давно бы уже сбился с пути, а то и вовсе повернул обратно. Но сила вела вперёд путями, для людей недоступными.

Когда путник, усталый и, несмотря на мороз, взопревший, выбрался к заросшему старому логу, откуда-то слева свистнули. Славен обернулся. К нему, утопая в рыхлых сугробах, спешил крепко сбитый мужик с тёмной, посеребрённой инеем бородой, в лисьей шубе и меховых сапогах.

– Славен? Ты, что ли? – воскликнул страж Черты, и тут уж новоприбывший его узнал.

– Грозд?

– Он самый! – Обитатель Переходов похлопал знакомца по плечу. – Ты чего к нам? Случилось что?

– Случилось, Грозд. Потолковать надо.

– Ну, идём, потолкуем. – Кивнул тот. – Что ж не потолковать-то…

– Постой. – Славен удержал его за локоть. – Там ведь оборотни с вами?

Грозд хмуро кивнул.

– Ты уж проведи меня так, чтоб не заприметили. Чтоб Серый не дознался.

В цепком взгляде карих глаз промелькнуло понимание.

– Серый своих припадочных хороводиться увёл. Остались несколько осенённых да простые волки. Проведу тебя через старую пещеру. Идём.

Он махнул Славену рукой и направился вперёд.

Они миновали несколько оврагов. Склон одного из них оказался таким крутым, что пришлось вовсе съехать на заду, подняв волну снежной пыли. Потом продрались сквозь торчащий из сугробов ста́рник[5] и по очереди ползком протиснулись в узкую каменную щель.

У Славена перехватило дыхание: показалось, застрял, как в кувшинном горлышке, но его дёрнули за рукав и втащили в кромешную тьму невысокой, круто спускающейся пещеры.

– Идём, – негромко позвал Грозд. – Они тут не ходят: подъём больно крутой, камни острые и выход неудобный. Шагай осторожней. Оступишься – все кости переломаешь.

Ход вёл вниз, петляя между глыб. Мелкие камешки разлетались из-под ног. Кое-где приходилось цепляться за выступы в стене, кое-где поддерживать друг друга на особо крутых спусках. Но вскоре пол выровнялся. Мужчины вышли в огромный подземный зал, в котором вольготно стояли невысокие избы и слабо пахло печным дымом.

Грозд поманил Славена к крайнему дому.

– Идём. Нам сюда.

В избе было натоплено. После стольких дней странствия по зимнему лесу захотелось наконец-то скинуть верхнюю одёжу и разуться. Словно угадав его желание, Грозд кивнул на вбитые в стену колышки. Вешай, мол, тулуп, покуда не упрел.

Зван уже ждал прибывших в горнице.

– Что так долго-то? – спросил он. – Ты ж мне зов послал едва не пол-оборота назад.

– Дак через старую пещеру шли.

– А напрямки вам чего не ходится? – удивился вожак.

– Мира в дому, Зван, – негромко сказал Славен. – Разговор у меня к тебе. О котором волки не должны ни сном ни духом…

Хозяин дома смерил гостя пронзительным взглядом и ответил:

– Мира в пути, Славен. Что ж за разговор такой?

Славен несколько мгновений помолчал, собираясь с мыслями. Все дни пути он раз за разом мысленно вёл нынешнюю беседу, а пришла нужда говорить – в голове пусто, как в старой бочке.

– Меня глава Цитадели к тебе отправил. Просит помочь изловить Серого и его стаю…

Зван и Грозд переглянулись.

– Погоди рассказывать, – мягко прервал вожак. – Тебе Смиляна на стол соберёт. А Грозд пока созовёт остальных. Что, Ясна-то в крепости осталась?

Славен опустил глаза и хмуро кивнул. Зван – умный мужик, быстро соображает.

Гость как раз успел закончить трапезу и сидел, привалившись спиной к горячему печному боку, когда пришли Мирег, Ставр, Новик, Велига, Грозд и ещё несколько незнакомых ему мужчин.

Осенённые входили один за другим и вразнобой говорили:

– Мира в дому.

Наконец расселись за скоблёным столом, с которого Смиляна, старшая Званова дочь, уже убрала миски и смахнула крошки.

Хозяин дома кивнул на чужина и сказал:

– Это Славен, он жил с женой на заимке под Росстанью. В конце студенника́ к нему нагрянули сторожевики. Велига, твой выкормыш, Белян, попался охотнице и выдал ей всё, что знал. Вот к Славену и явились. Забрали в Цитадель да пригрозили: или он к нам с посланием идёт, или жене его, Ясне, расскажут, с кем она столько вёсен ложе делила.

Осенённые угрюмо переглядывались.

– Славен, я пока тебе назову тех, кого ты не знаешь. Это Дивен. Он пришёл к нам несколько вёсен назад. Это Милан. С ним вы тоже допрежь не встречались. Это Отрад. Чаян. Юша…

Зван поочерёдно называл каждого. Мужчины кивали. Вот только их имена мигом вылетали у Славена из головы. Он лишь мысленно счёл собравшихся. Получилось семнадцать. Вёсен самых разных: одни ему в отцы годились, другие – в сыновья.

– Ну а теперь рассказывай, с чем пришёл, – велел вожак.

Славен несколько мгновений помолчал и заговорил:

– Глава Цитадели просит нашей помощи. Уговор таков: мы подсобляем выловить и истребить стаю Серого, нас отпускают на все четыре стороны. Про Лебяжьи Переходы охотники уже знают. Белян всё рассказал. Им и пугать его особо не пришлось. Так что сюда могут нагрянуть в любой день и вырезать всех, от мала до велика…

– Так что же не нагрянут? – спросил Велига, обративший в своё время Беляна. – Зачем тебя прислали? И можно ли тебе верить, Славен? Кто знает, правду ты говоришь иль врёшь? И ежели Цитадель так сильна, зачем ей наша помощь?

Он глядел на чужина насмешливо, словно уличил его в нелепой лжи. Славен опустил глаза и ответил глухим, мёртвым голосом:

– Я, Велига, лишь посланник. Говорю то, что попросили. А уж как эту правду принять, решать вам.

– Нет в нас веры охотникам, – сказал Дивен, потерев подбородок.

Зван, сидевший напротив, усмехнулся.

– Так ведь и у охотников нам веры нет. Иначе бы не Славена отрядили, а сами пришли. Разница в том, Дивен, что у нас бабы и дети, а у них мечи и стрелы. Они с места снимутся да пойдут на Лебяжьи Переходы. А мы куда денемся? Куда стаи свои спрячем? А ежели и спрячем, но в битве поляжем, кто кормить их будет, чтоб не одичали?

В ответ на это сидящий рядом с вожаком Новик сказал:

– Коли мы поможем им выманить Серого, они следом за нас примутся. Это так же верно, как то, что солнце встаёт на востоке. Какой нам резон помогать Цитадели? Погибель приманивать? Не о чем тут беседовать.

– Глава сказал, покуда мы людей не режем, будто скот, нас не тронут, – ответил Славен. – Сказал, ежели Серый продолжит бесчинствовать, Цитадель терпеть не станет, соберёт все силы, и тогда, мол, не обессудьте, будет кровавая баня. А поможете – договоримся. Зван, ну сам подумай: он теперь знает о Лебяжьих Переходах! Цитадель без дела не сидит, оружается. Амы как защищаться будем? Кукиши им из кустов казать?

– Кукиши… – Зван усмехнулся. – Чего хотят охотники? Какой помощи? Серого мы сами не скрутим. И он, и стая его, полубезумные, от крови ошалевшие. В них сила свирепая.

Славен опять опустил глаза.

– Глава предлагает паре наших осенённых прийти к Серой речке. Там луга далеко просматриваются: можно встретиться, не опасаясь засады, и поговорить. Там он скажет, какой помощи от нас ждёт. А пока хочет узнать, сколько осенённых в стае у волков. И ещё просил передать: в конце лета стая Серого вырезала несколько деревень. Убили всех, от детей до стариков. Никого не пощадили.

На другом конце стола хмыкнул самый молодой из осенённых Лебяжьих Переходов, белобрысый паренёк вёсен семнадцати от роду.

– А нам-то что до того? Вон о прошлом лете охотники две стаи вырезали под Тихими Бродами. Там тоже дети со стариками были. Кто их жалел?

Славен смерил говорившего усталым взглядом человека, много пережившего, много повидавшего и многому уже от жизни научившегося. Взглядом взрослого, который вынужден терпеливо объяснять ребёнку, что огонь жжётся, а вода мокрая. Под этим тяжёлым взором паренёк почувствовал себя неуютно и отвёл глаза. А Славен спокойно продолжил:

– От себя я другое добавлю: Серый убил обережника. И не просто убил: кормил им стаю! А опосля поглумился над телом: привязал к дереву у дороги да ко лбу оберег прибил, наговорённый от зова кровососа. Тело то нашли двое охотников, которые везли в крепость Беляна.

Осенённые переглянулись. В горнице повисла тишина.

– А правда ли? Не набрехал? Белян храбрости цыплячьей, ему верить… – с сомнением спросил Отрад и презрительно поморщился.

Славен покачал головой.

– Не набрехал. Он его хоронить помогал. Пока вспоминал да рассказывал мне, трясся весь и чуть не блевал. Ты вон Велигу спроси, он подтвердит, что врать выкормыш его никогда толком не умел. Озлилась нынче Цитадель пуще прежнего. Но покамест гнев её лишь на Серого с его обезумевшей стаей обращён.

– А я говорил, – сдавленно сказал Дивен. – Я говорил: приманят волки беду! Говорил: нельзя им верить! С того дня говорил, как подкидыш его припадочный ребятишек наших первый раз увёл. Зван, коли пойдёшь, меня с собой возьми. Я про детей спросить хочу. Знать хочу – кто?

Мирег, сидящий на другом конце стола, дёрнулся.

– Каких детей? Уймись! Сказано ж: Серый охотника замучил. Ну спросишь ты про детей. Тебе и ответят, мол, а вы чего ждали, когда обережника истязали?

– Я сердцем, сердцем чую, – глухо откликнулся Дивен, с трудом взяв себя в руки. – Серый на детей охотника вывел…

Удивлённый Славен обвёл всех глазами, а потом посмотрел на Звана. Тот мрачно пояснил:

– Летом волчонок Серого увёл четверых наших ребятишек за бобровую плотину к ручью. А там охотник ждал. Детей убили. Всех.

Лицо Дивена дрогнуло, словно он с трудом сдержал слёзы. Славен уронил взгляд на свои руки, лежащие поверх стола. Сроду не ощущал он себя таким чужином. Вроде и вины на нём никакой нет, а чувствует себя так, будто не слова охотников пришёл передать, а собственную волю. Вон как настороженно, хмуро, исподлобья глядят на него, будто на врага. И так горько на душе, так тошно!

– Посланник Цитадели будет в излу́чине[6] Серой речки и Вороньего ручья на пятый день первой седмицы вью́жника, – сказал Славен. – Пождёт до следующего утра и уедет.

– А не боится их посланник, что мы Серого на него выведем? – зло спросил Велига. – Или сами придём всей оравой?

Славен пожал плечами.

– Того не ведаю. Боится, наверное. Но на кой ляд посланника убивать? Ну убьёте, и что? Думаешь, после такой оплеухи Цитадель отмолчится?

– Не убьём, – подал голос молчавший доселе Ставр. – Ни мы их, ни они нас. Там луга. Просматривается всё на несколько перестрелов. Да ещё и снег. На нём любая точка приметна. Поэтому, ежели с кромки леса углядят, что нас много, оборону занять успеют. Но и нам их хорошо будет видать.

Велига потёр лоб и кивнул, соглашаясь с этим доводом.

– Ну, довольно спорить, – заключил Зван. – Надо идти. Ежели Серый взаправду так озверел, то спокойной жизни здесь уже не будет. Я думаю, обережников мало, и они слабы. Сильный не просит помощи. Сильный берёт, что хочет. А они обескровлены и отчаялись, раз готовы договариваться с теми, кого прежде истребляли, не задумываясь. Да, мы можем не пойти. Вот только ежели откажемся, что будет дальше? Серый продолжит нападать на деревни и мучить обережников, ежели сумеет ещё хоть одного взять в полон. Охотники закроются в городах, чтоб сохранить людей. Сами люди с наступлением не ночи даже, сумерек будут прятаться по домам. А нам останется либо с голоду подыхать да дичать, либо вместе с Серым жрать без разбору и старых и малых, либо с места сниматься да уводить стаю. Но куда уводить? Чем кормить? Славен, передай, что мы согласны потолковать. А там уж решим, помогать или нет.

Вожак гвоздил словами, а тот, кому предстояло пускаться в обратный путь, слушал, глядя в пустоту. Серый, проклятое семя! Всех взбаламутил, тварь дикая! Жили себе и жили, пока этот припадочный не объявился. А теперь хоть камень на шею и в болото.

– Ну что, други… – Зван обвёл тяжёлым взглядом осенённых. – …согласны со мной?

Дивен кивнул.

– Ежели возьмёшь, с тобой пойду.

Мирег на другом конце стола вздохнул и признал:

– Ты дело говоришь. Ни прибавить, ни убавить. Выбор у нас невелик: или идти против Серого, или против Цитадели. С какой стороны ни взгляни, отовсюду мертвечиной и кровью прёт. Так что, как скажешь, так и поступим.

Остальные согласно закивали.

– А ежели Цитадель не слаба? – негромко спросил Грозд. – Ежели она хитра? Может, и сил у них в достатке, и мечей? Может, они хотят всего лишь выведать, сколько нас тут? А потом рассорить промеж собой да накрыть одним махом?

Зван горько усмехнулся.

– Тот, у кого сил в достатке, не позволил бы Серому веси одну за другой рвать безнаказанно. Припомни-ка, Грозд, когда такое было, чтоб несколько деревень, да за одно лето? И уж точно сильный не дал бы мучить обережников и не подсылал бы к нам Славена с предложением потолковать.

Грозд задумался, а потом медленно кивнул.

– Твоя правда.

– Славен… – негромко сказал Зван.

– А? – встрепенулся посланник.

– Ляг, отдохни. На тебе лица нет. Почернел весь. Скоро уж увидитесь, не изводись так. Ясну-то не тронут. Она для них своя.

Ответом ему стала горькая усмешка.

Зван на это лишь сочувственно развёл руками.

– Ты сам свою судьбу выбрал. Говорили ведь, оставь девку подобру, не буди лихо. Но ты ж упёрся. Теперь вот пришла пора ответ держать. – Мужчина вздохнул и уже мягче добавил: – Ладно, чего сокрушаться. Иди, отдохни. А мы покуда ещё покумекаем.