Холодная вязкая серость заполнила комнату до самого верха, сочась сквозь незанавешенное окно. Траурной каймой тени обвели беспомощно сомкнутые ресницы, стекли под острый подбородок, жирными кляксами затемнили виски.
Получеловек-полукот спал, и сон его был тревожен — под тонкой пленкой век глаза двигались непрерывно, а с губ то и дело срывалось невнятное бормотание. Вылинявший и измученный, юноша казался запутавшейся в паутине и лишившейся сил мухой.
Юкай сидел напротив. Солнце коротко выглянуло в прореху облаков и снова скрылось, спустилось до самого горизонта и потянуло за собой вереницу туч, тени налились грозовой синевой, а забывший о делах император все сидел у чужой постели, будто в этом был какой-то великий смысл. Глаза его были темны и непроницаемы.
Бурлящая бездна чужих чувств и слов не давала вздохнуть и вспомнить, кто он такой и зачем здесь; только в присутствии Мастера голоса стихали до неясного шепота, а руки переставали дрожать. Юкай приучил себя смотреть прямо и не отводить глаз, когда зрение снова оказывалось охвачено пожаром чужих видений, выучился не переспрашивать и не допускать даже тени растерянности на своем лице. Эта игра не могла продолжаться долго — скоро безумие перестанет выпускать его на поверхность, не позволит ни капле воздуха просочиться в легкие и погребет в самой глубине, и тревожные лисьи глаза больше не помогут.
Никто не поможет, когда цельное вдруг обернется сотнями острых осколков и разорвет изнутри.
Последние недели виделись смутными: еще немного — и лицо Юкая окаменеет, сдавленное паникой и нежеланием показать свои чувства. Окаменеет, посереет и покроется трещинами, а потом и вовсе осыплется на пол мелкой трухой, обнажая череп, и тогда наступит покой.
Стоило увидеть трогательно-пушистое ухо, незнакомое знакомое лицо — такое повзрослевшее, что оторопь берет, — и голоса внутри сорвались на истерический визг. «Чужой, чужой, чужой, — эхом металось под сводами черепа. — Чужой!»
Еще шаг, еще и еще. Чем ближе Юкай подходил к клетке, тем трусливее голоса жались по углам, теряя силу. Короткое прикосновение — и тишина.
В разом опустевшей, слишком просторной голове мысли казались крошечными и одинокими, лишенными гулкого эха. Словно в грязной и давно заброшенной комнате, скопившей в себе груды хлама, вдруг нараспашку раскрыли все окна и вымели все дочиста, и теперь только пыльная взвесь оседает по пустым углам.
Так странно и дико — услышать наконец самого себя.
Услышать, осознать и вспомнить, кто ты такой и зачем пошел на все, о чем теперь и вспомнить страшно; вспомнить, вздрогнуть и постараться забыть.
Темнота медленно наползала, размазывая очертания. Шаг за шагом она поглощала предметы, и Юкай вдруг подумал, что точно так же гаснет его разум — кусок за куском, воспоминание за воспоминанием; призраки крадут у него самого себя, только вот рассвета уже не дождаться.
Солнце встает над горизонтом каждое утро, потому что без него нет жизни; солнце внутри не поднимется просто так и не прогонит скопившийся сумрак.
Ты знал, на что шел. С самого начала эта история могла закончиться только так, но мог ли ты предположить, что даже месть станет тебе безразлична? Безразличен даже тот, за чью смерть ты мстил.
Короткими всполохами боль все еще прорывалась наружу, но и она была глухой и будто бесцельной. Так ноет потерянный зуб, на месте которого осталась лишь давно затянувшаяся десна, — чувство еще есть, а причины для него больше нет.
Ничего больше нет.
Иногда Юкаю казалось, что в мече не два духа, а сотни и тысячи. Быть может, так оно и было — откуда ему, испытывающему мир на прочность исключительно собственным лбом, разбираться в таких тонких материях? Сейчас внутри было тихо, как ночью перед рассветом, и больше ничего не имело значения.
Юкай запрокинул голову и закрыл глаза. Темнота и тишина окутывали душным коконом, фальшиво обещая утешить раны.
Прохладные тонкие пальцы пробежались по волосам, коротким жестом огладили лоб и замерли на висках, холодя раскаленную кожу.
— Надо приказать заделать все потайные ходы, — сквозь зубы процедил Юкай, подставляясь под сильные и вместе с тем осторожные нажатия. Усталость и раздражение исчезали, оставляя после себя чувство звенящей легкости. — Не хватало ловить убийц под кроватями!
Мастер фыркнул. В полумраке глаза его блестели, как потревоженная водная гладь.
— И кто же станет выкуривать вас из темных углов? — скептически уточнил он.
Длинные шелковые рукава с шорохом опали, а сам министр замер, не сделав и пары шагов. Глаза его были прикованы к лицу спящего юноши. Губы вместо легкой улыбки кривила недобрая презрительная насмешка; почувствовав взгляд Юкая, Мастер мигом принял спокойный и равнодушный вид.
— Я все еще связан твоим договором, — напомнил Юкай, невольно понижая голос.
Господин Ло сверкнул глазами.
— Вы уверены, что такие вопросы можно обсуждать в присутствии этого… существа? — вкрадчиво и тихо уточнил он.
— Я не уверен даже в том, что их вообще следует обсуждать, — отмахнулся Юкай. — Когда-то он спас меня, я и думать забыл о нем… Видимо, наша встреча для него закончилась куда хуже, чем для меня. Что с амулетами?
Мастер поморщился.
— Слишком быстро меняете тему, мой император, — с оттенком раздражения заметил он и опустился в пустое кресло. — Не хотите ли для начала выйти отсюда? Может, поесть или даже поспать? Сколько дней вы не были на солнце? Последняя попытка нападения случилась всего неделю назад. Люди могут решить, что она увенчалась успехом.
Юкай приподнял бровь и показно покосился на затянутое предснежной тьмой окно.
— А сколько дней назад последний раз было солнце? — вопросом на вопрос ответил он и потянулся, разминая затекшее от долгой неподвижности тело. — Да, яд оказался куда как неприятнее оружия.
— Вы изобретаете все новые причины, только бы не заниматься делами, — ровно отметил Мастер.
Юкай безразлично пожал плечами:
— Ты прекрасно справляешься.
— Я устал! — в голосе министра прорезались капризные нотки. Прижав тонкие пальцы ко лбу, он продолжил куда тише: — И уже трижды пожалел о том, что не отдал дворец на растерзание этим безмозглым островным пиявкам. Брошу все и уйду, и управляйтесь сами — через месяц тут останутся руины.
— Ты все чаще напоминаешь мне сварливую жену, которая грозится бросить супруга, но так никуда и не уходит, — отметил Юкай, и уголки его губ поползли вверх. Душное чувство отступало, возвращая возможность смеяться, будто последнее желание приговоренного к смерти.
— От хороших мужей жены сбегать не грозятся, — медовым голосом отозвался Мастер.
Кот забормотал что-то едва слышно и пошевелился; и министр, и император неосознанно затаили дыхание и замолчали, но юноша снова провалился в беспокойный сон.
— Это ты уговорил меня остаться. — Темнота поглотила комнату, оставив только голоса. — Мог бы бросить все и уехать… Куда ты хотел бы уехать, Мастер?
— Я предпочел бы лежать, а не ехать, — проворчал Ло Чжоу. — Или ехать лежа — никакой разницы куда.
— Сдохну — и езжай на все четыре стороны, — усмехнулся император. — Зачем тебе править? Никто из властителей не был счастлив. Нельзя быть счастливым, повесив себе на шею такой груз. Брат оказал мне неоценимую услугу, забрав эту ношу себе, только вот я отплатил ему совсем не тем, чем должен был. Ты нашел амулеты?
— Нашел, — после легкой заминки отозвался Мастер. — Только слишком поздно. Принц уже отдал приказ убить Ду Цзыяна. Я виноват.
Хрупкая растерянная тишина затопила комнату: только сонное сопение да тяжелое, сдавленное дыхание.
— Он мертв? — медленно переспросил Юкай. Голос с трудом ему подчинился. — Нет. Я бы знал.
— Может, да, может, и нет, — неопределенно пожал плечами Ло Чжоу. Глаза его тускло засияли призрачной зеленью. — У Ду Цзыяна есть тот, кто и жизни не пожалеет ради него. Я сказал все, что мог, остается надеяться только на удачу. У нас нет никакого способа справиться с куклами. Может, вы со своим мечом и управились бы…
— Он ведь где-то рядом, верно? Если бы я до сих пор ненавидел его, то давно нашел бы, и ничто не остановило бы меня… — шепот Юкая становился все горячее и лихорадочнее. — Он должен был понять, что во мне нет больше ненависти. Я думаю о том, что он мог бы вернуться, но он не возвращается. Почему? Он ведь давно мог… Он невиновен, цитра разбита — так почему? Пусть я совсем не знаю его настоящего, но он ведь знает меня.
— Вас знает, а вот себя — нет, — в голосе господина Ло звучала жалость.
Поднявшись, он призраком скользнул вглубь комнаты; спустя минуту в темноте задрожал крошечный огонек. Поочередно Мастер зажигал свечу за свечой, окружая себя кольцом огня, словно вместе с темнотой должно было рассеяться тягостное чувство неправильности.
— Не мне осуждать ваши отношения с братом, — наконец заговорил он, сосредоточенно глядя на последнюю зажженную свечу. — Мне не понять этого. Только вот одно мне ясно: вам пора бы уже разобраться. Принять его или забыть, а не метаться между тоской и злостью. У вас осталось не так много времени — стоит ли тратить его зря?
— Я должен был его беречь, — полувопросительно произнес Юкай и сморщился, будто от головной боли. — Ничего я не смог сделать правильно, и совета спросить больше не у кого.
— Откуда мне знать, что вы должны? Решайте это со своим сердцем, а не с усталым министром, который просто хочет спокойствия и больше не вспоминает о прошлой вольной жизни, — тоскливо отозвался Мастер. Шелк его наряда в ярком свете оказался насыщенно-алым и искрясь золотом безжалостно подчеркивал сухое, изможденное лицо.
— Если у нас нет способа бороться с куклами, то почему Фэн Юань все еще жив? — мрачно пробормотал Юкай. Пламя свечей заставило его прищуриться.
Мастер дернул плечом.
— Нам нужна Фэн Чань. Нужна, как никто другой. Вряд ли она будет благодарна нам за убийство брата. У Фэн Юаня осталось не так много материала — только на одну куклу, и он сейчас готовит ее. Я наблюдаю процесс ее создания с самого начала…
Юкай хрипло усмехнулся:
— Кукла ведь будет с твоим лицом, Мастер.
— Почему? С той же долей вероятности она может быть и вами. — Господин Ло вздохнул. Пламя свечей вокруг него затрепетало.
— Мной? Нет. У меня ведь совсем нет власти. — Юкай припомнил горящий темный взгляд Фэн Юаня и рассмеялся. — Без тебя я все равно ничего не буду стоить как правитель. Двух птиц убьет одной стрелой.
— Да вы не очень-то и стараетесь! — Мастер всплеснул руками, едва не подпалив рукава. — Принц так жаждет цепей и твердой руки, что это желание пугает его самого. Изо всех сил он пытается доказать, что силен и без покровителя. Немного времени — и это противоречие наконец поднимется перед ним в полный рост и уничтожит его. Нельзя быть одновременно хозяином и рабом, нельзя достичь желаемого, не понимая его природы. Ваши призраки совсем угомонились?
Последний вопрос господин Ло задал все тем же легким тоном, будто и не рассчитывал на ответ.
— Только в его присутствии. — Юкай кивнул на спокойно спящего юношу, которого не смогли разбудить ни беседы, ни свет свечей.
— А в моем? — с нажимом уточнил Мастер и пересек комнату, низко склонившись над постелью.
— Тоже затихают, но не до конца. — Юкай нахмурился, глядя на напряженного советника. Вряд ли ему придет в голову вредить мальчишке посреди спальни в присутствии императора, однако кто знает, что за мысли сокрыты за лисьей маской. — Ты знаешь, в чем дело?
Кот вдруг тяжело вздохнул и приоткрыл мутные глаза. Мастер отшатнулся и мгновенно развернул веер, скрывая лицо. Несколько секунд юноша смотрел прямо на неподвижного министра, потом сонно выдохнул и снова уснул.
— Интересно… — пробормотал Ло Чжоу, складывая веер. — Мне стоит побеседовать с ним… как-нибудь потом. Нет, я не знаю, в чем дело.
Развернувшись, министр стремительным шагом двинулся к выходу, и язычки пламени потянулись вслед за ним, расплескавшись в воздухе.
— Тебе пора бы отучиться входить и выходить без разрешения, — холодный голос будто инеем прошелся по спине Мастера, заставив замереть; с усилием улыбнувшись, он развернулся к императору.
— Дела, мой господин, — пропел он прежним язвительным тоном.
— У меня совсем нет слуг. — Юкай смотрел прямо перед собой и говорил спокойно и немного устало, но Мастер вдруг ощутил холод стали у самого горла. — Поэтому своего нового питомца я укладывал сам. И обнаружил при нем письмо. Оно было очень хорошо спрятано, и я вскрыл бы его, если бы не твое имя.
Ло Чжоу молча ждал. На прекрасном лице не было ни страха, ни угрызений совести — казалось, нависшая над ним угроза никак не задевала его.
— И вдруг я понял, что никогда всерьез не пытался разобраться, кто ты и что делал для моего отца, брата, для меня самого. — Юкай поднял глаза. Слова его были тихими, но каждое проникало под кожу оставалось там, как заноза. — Пока я пытался навести порядок на границе и перекрыть все ручейки работорговцев, мне все время казалось, что меня водят за нос. Отдают на откуп самые никчемные пути и ничего не значащих слуг… Только вот кто мог быть настолько смелым и знать так много, чтобы успешно водить за нос императора и главнокомандующего?
— Не имею ни малейшего представления, — ровно отозвался Мастер. Отголоски такого же разговора всплыли в его памяти, будто время свернулось кольцом и укусило собственный хвост.
— Наложники, осведомители, рабы… — Юкай ухмыльнулся, легко пошевелил плечами и вдруг оказался прямо перед советником, почти касаясь его. Поток воздуха от стремительного движения едва не погасил все свечи. — Не знаю, когда ты успел собрать столько грязи на своих руках, и интересует меня совсем другое. Откуда вдруг появился мальчишка, который выхаживал меня после ранений? Почему именно сейчас мне присылают того, к кому я могу испытывать благодарность? Мне начинает казаться, что ты был в гуще событий и влиял на них с самого начала. Расскажи о своей роли во всем этом, Мастер. Даже без голосов в голове я не слишком-то доверчив, и терпения во мне тоже немного.
Министр опустил ресницы, не желая смотреть в охваченное темным тяжелым безумием лицо императора. Несколько секунд он молчал, словно испытывая остатки выдержки Юкая на прочность, а потом поднял глаза и оскалился.
— Думаешь, я стану бояться твоих угроз? — прошипел он. В лисьих глазах поднималась темная буря, и зеленые искры мелькали в ее глубине.
— Станешь, — коротко ответил Юкай. Широкая, покрытая мозолями ладонь мягко легла на тонкую шею, не оказывая никакого давления. — Он был твоим слугой с самого начала или стал теперь? Какова твоя роль в нападении? Как он должен будет влиять на меня и что между вами общего? Почему духи меча опасаются вас обоих?
Мастер улыбнулся. Правой рукой он цепко обхватил широкое запястье и легко погладил напряженные мышцы.
— Не стану, — весело шепнул он. — Вы очень пугающи, мой император, но все еще не доросли до того, чтобы угрожать мне; у вас еще все впереди. Отдайте письмо.
Несколько мгновений Юкай пристально вглядывался в безмятежное лицо, будто пытаясь найти там следы раскаяния. Неохотно он опустил руку.
— Ты не человек, Мастер. Не знаю, из каких глубин подземного мира ты выбрался, но чем больше я наблюдаю за тобой, тем больше убеждаюсь в этом, — задумчиво пробормотал он и всунул министру в руки маленький, туго свернутый клочок бумаги.
Ло Чжоу мгновенно развернул короткое послание. Написанное произвело на него сокрушительное воздействие — пальцы его судорожно сжались и побледнели, а дыхание стало поверхностным, будто в приступе паники.
— Мне нужно уехать, — ровно проговорил Мастер и едва заметно покачнулся. Краски стекали с его лица, будто дождевые струи. Даже глаза потускнели, скрываясь за сероватой пеленой, губы же и вовсе приобрели оттенок пепла.
— Откуда в тебе столько наглости? — усмехнулся Юкай и отступил на шаг. На мгновение показалось, что он готов протянуть руку и поддержать опешившего министра, однако не сделал ни единого движения навстречу. — Уезжай. Разве в моих силах остановить такую несокрушимую силу, как Мастер пыток? Мне остается только смиренно ожидать его возвращения и надеяться получить ответы.
Закончив свою язвительную речь, император церемонно склонил голову и отвернулся, будто позабыв о чужом присутствии. Сухо стукнула дверь; он не обернулся, только пальцы сжались в кулак.
— Очень красивая госпожа, — донесся с постели сонный голос, прерванный зевком. Юкай вздрогнул. — Никогда не видел таких красивых женщин. Она же мне не приснилась? Веер только этот, лица почти не разглядел… Мы уже приплыли?