Чайный дом был наполнен нежнейшими ароматами, тонкой вуалью окутывающими посетителей. С приближением холодов такие заведения приобретали куда большую популярность: запахи здесь заставляли вдыхать полной грудью и согревали изнутри, а прекрасная музыка и нежный смех девушек манили возвращаться снова и снова, будто посреди промозглой серости вдруг возник наполненный теплом и светом оазис.

Негромкие голоса, шорохи и тонкий звон посуды сплетались воедино, лаская слух. Вэй Чиен и вдыхал жадно, и слушал внимательно. Во дворце коридоры гулкие и холодные, и в них гуляет обманчивое эхо, а шепоты ядовиты, как змеиные укусы. Да и прислушиваться к ним не хочется, грязь цепляется за грязь, скатываясь в огромный бессмысленный ком. Секреты власть имущих вообще были на редкость противны и бесполезны — ими и воспользоваться не успеешь, только зря потеряешь покой и сон, а то и жизнь.

Музыкант занимал небольшой стол у окна, отделенный от зала плотными ширмами. Неспокойный год оставил свой отпечаток и на стенах чайной: часть разбитых окон была затянута бумагой, и лучи почти не проникали сквозь преграду, однако крайние стекла не тронули. Это место он выбирал чаще всего: солнце покидало его последним, надолго оставляя ощущение тепла на бледной прохладной коже. На столе исходил ароматным паром крошечный чайник, две чашки были упоительно тонкими и гладкими, и Вэй Чиен по привычке крутил одну из них в чутких пальцах, поглаживая теплеющий фарфор. Он получал неизъяснимое удовольствие от прикосновения к разным вещам, ощущая безукоризненную гладкость посуды или колкость грубой шерсти. Через кончики пальцев он напоминал сам себе о том, насколько огромен, сложен и восхитителен мир вокруг.

Он не знал, каким был фарфор: в зрячем детстве его окружала глиняная посуда. Отец объяснял ему однажды, что тот похож на тонкий лед и одновременно на полупрозрачные белые лепестки цветов.

Должно быть, это очень красиво.

Острый слух без участия разума разделял спутанные звуки, как терпеливая ткачиха разбирает ниточки шелка. Вот глуховатый низкий говор одного из охранников словно деревянные шары в плотном мешке, шершавый голос в мягкой оболочке. Сейчас этот голос звучит насмешливо и громко, проникая в самые дальние уголки чайной. Наверняка беседа со знакомым или приятелем, которого стесняться не стоило; слова Вэй Чиен пропускал мимо ушей. Охранник не был мерилом ума или доблести, но работу свою знал и никогда не пытался унижать тех, кто слабее, — за одно только это качество хрупкий музыкант готов был его уважать и никогда не совать нос в его дела.

Одна ниточка разговора сплеталась с другой, ловкие пальцы заставляли струны звенеть тонко и надрывно, наверху едва слышно скрипел пол. С тихим смешком мимо прошли две девушки, шурша подолами по полу; движения их были так легки, что даже шелеста одежд хватало скрыть невесомые шаги. Вэй Чиен едва заметно улыбнулся, прислушиваясь. За пределами ширм текла полноводная река времени, людей, звуков и чувств, а его словно вынесло на побережье, как пустую ракушку. Такие раковины хорошо прикладывать к уху в ночной тишине и слышать бесконечный шум волн — наверняка внутри у Вэй Чиена тоже бродит эхо чайного домика, только услышать память ракушки куда проще, чем память человека.

Бесконечное сукно звуков, где каждый на своем месте, но до сих пор не хватает всего одного. Знакомого, будто не было никаких потерянных лет и пустых обещаний, и вместе с тем совсем чужого. Вэй Чиен торопливо выпрямился, сгоняя с губ едва заметную улыбку. Тонкая чашка бесшумно опустилась на стол.

Ни к чему знать отцу, что теперь посреди черного и пустого мира шаги его стали тропинкой и путеводной нитью, ведущей не в будущее, а в прошлое — в то самое прошлое, когда вперед смотрелось с уверенностью и сладким предвкушением.

Шаги были весомыми, тяжелыми, но время между ними поделено неравномерно. Правая нога чуть спешила, левая же отставала, сгибаясь куда медленнее. Грубое полотно одежд шуршало сухо, а тонкий скрип подошвы царапал уши.

Монах пересек зал и зашел за ширму, принеся с собой зимний запах ветра и тревоги. Едва ощутимый поток прохладного воздуха скользнул по щеке Вэй Чиена, и юноша коснулся кожи, словно пытаясь поймать мимолетное ощущение.

Сдержанное дыхание, запах и близость другого человека — его не спутать ни с чем, даже лишившись разом всех оставшихся чувств.

— Долго же ты добирался, — проворчал Вэй Чиен. В уголках тонких губ притаилась усмешка.

Едва слышно скрипнули ножки, зашуршала плотная ткань, цепляясь за дерево. Звуки говорили так полно и однозначно, что зрение Вэй Чиену давно уже представлялось ненужным.

Монах глухо фыркнул и коротко постучал пальцами по столу, рассматривая приемного сына. Узкую фигуру музыканта облегала тонкая ткань цвета незабудок, и даже нижние одежды оказались уместными и по материалу, и по нежному светло-серому оттенку. Несмотря на незрячесть, он вполне справлялся с этой жизнью. Саднящая жалость к юноше была совсем неуместна, а вместе с чувством вины превращалась в едкое чувство беспомощности. Прятать его удавалось только под раздражением, пусть это и казалось самому монаху глупым, однако открывать истинные чувства было бы еще глупее и куда бессмысленнее.

— Не говори мне ничего, — нетерпеливо отмахнулся Вэй Чиен и усмехнулся, не боясь уколоть неудобным словом. — Просто слушай и записывай свои вопросы, не сбивай меня. Я ничего не понимаю в политике, но весьма неплохо разбираюсь в людях — уж точно лучше тебя.

Заслышав раздраженный вздох, Вэй Чиен легкомысленно улыбнулся и щелкнул ногтем по чашке. Тончайший звон заметался между ширмами.

— Я виделся со всеми, к кому ты предлагал обратиться. — Музыкант подхватил чайник.

Янтарная жидкость с едва заметным красным отливом полилась в чашку, юноша же склонил голову к плечу. Звук становился глуше, чай плескался уже почти у края, когда музыкант приподнял чайник и опустил его на стол.

В детстве именно это простое действие никак ему не давалось; жидкость то и дело переливалась и текла на стол. Усмехнувшись, Вэй Чиен подхватил напиток и с легким поклоном протянул его вперед. Бледные пальцы порозовели от тепла.

Дождавшись, пока чашка окажется в чужих, еще хранящих уличный холод ладонях, он продолжил:

— Ты загадал мне интересную загадку, отец. С самого начала ты считал, что никто не станет помогать императору ради него самого, и решил предоставить выбор пленникам, для которых этот шанс мог бы стать спасительным. Лишенный сил правитель был бы легкой добычей, только вот никто из троих Фэн не желает покидать дворец. Сам же император звучит…

Монах издал даже не звук, а короткий глухой выдох, словно стремясь вытолкнуть что-то изо рта.

— Я могу говорить «выглядит», если тебе так будет проще, — с легким раздражением заметил Вэй Чиен. — Я не вижу людей, но это не значит, что я не могу знать их иначе. Твое колено болит все сильнее, и ты хромаешь; пальцы щелкают, и глаза уже подводят, не так ли? А еще ты был у моря сегодня, запах ни с чем не перепутаешь. Бумага, и масло, и металл — под плащом наверняка теперь прячется клинок. А еще ты так смотришь на меня временами, что кожа начинает тлеть, вот как сейчас. Мне продолжать?

Двигающийся с едва слышным шорохом и мелкими глотками отпивающий чай монах вдруг превратился в жадно внимающую безмолвную пустоту.

— Думал, я совсем бесполезен? — грустно спросил Вэй Чиен, но чувства его нашли отражение лишь в голосе. — Тогда зачем позвал помочь? Оставь свое волнение, здесь нас никто не услышит, а если и услышит, то забудет все в ту же секунду. Дворец и без меня заполнен шпионами по самый конек крыши, но это не беспокоит ни императора, ни министров… Какая же империя без шпионов? Несерьезно.

Монах отозвался смешком. Услышав его, музыкант и сам улыбнулся, быстро и почти незаметно. Устроившись поудобнее, он в задумчивости подпер подбородок.

— Я не видел красоты, не запомнил ее, для меня есть другое, — неторопливо заговорил он и коснулся плотной повязки. — Думаешь, слепым неведомо чувство прекрасного? Красота в запахе тела и волос, в звуке шагов и дыхании, в ритме сердца и шорохе ткани по коже. В паузах речи, когда непроизнесенное слово готово сорваться с губ, но никогда не прозвучит. Это музыка, которую слышишь всем телом. Император красив, это могу сказать точно, пусть и не увижу его никогда; прекрасен, как последний полет в пропасть. Мелодия треснувшей от удара цитры, холод свежевырытой могилы и неумолчный шепот неупокоенных душ — вот суть его. Сначала я думал, что это шуршание одежд или чего-то еще, но нет. Этот шепот сопровождает его, как стая прикормленных бродячих собак. Ты говорил, что он так силен, что сможет разрушить мир… Я чую твое удивление.

Усмехнувшись, юноша откинулся назад и приподнял подбородок с легкой надменностью — даже повязка на лице не мешала его высокомерию.

— Слишком складно и красиво говорю для выросшего на улицах мальчишки, что еду делил то с крысами, то с людьми, которые были хуже крыс? Я бы не смог выжить, оставаясь отбросом. Музыка дала мне шанс, и я воспользовался им. Однажды мне довелось играть в богатом доме — два года назад, на исходе зимы, когда война еще не была окончена.

Музыкант закусил губу и замялся, вспоминая. Лицо его стало отстраненным. Какими бы страшными шрамами ни была покрыта его душа, на поверхности он казался спокойным и безмятежным, как озерная гладь в солнечный день; только изредка тень давно прожитых чувств вырывалась на волю.

— Там была клетка. Прямо в зале, между столами. В этой клетке сидел старый зверь — какая-то дикая хищная кошка. Он был безразличен ко всему, такие звери вовсе в клетках не выживают, и он просто смиренно ожидал своего конца. Если бы не запах его шкуры и влажное дыхание, я не заметил бы его присутствия. Так вот… тому зверю было все равно. Открой клетку — и он выбрался бы на свободу и покалечил бы кого-нибудь, но не стал бы сбегать. Ему некуда и незачем было уходить — сердце его еще билось, но жизнь уже закончилась. Он просто лег бы на пол и остался лежать. Мне показалось, что это безразличие висело в воздухе так плотно, что можно было потрогать его руками. Во дворце я ощутил то же самое.

Нахмурившись собственным словам, Вэй Чиен передернул плечами и торопливо спрятал ладони в широких рукавах.

— Император сумасшедший, совершенно сумасшедший, — негромко и отчетливо продолжил он. — Но такой силы я в нем не чую. Иногда он говорит на разные голоса, а прибывшие послы частенько покидают дворец по частям. Зал пропитан запахом крови, но, несмотря на все это, император слаб. Даже умирающее животное может изувечить человека, так и ему ничего не стоит разрубить кого-нибудь на куски, но он все равно лишь умирающее животное. Недавно он на сутки заперся в библиотеке, в той части, где хранятся свитки о министрах и знатных семьях. Он что-то нашел там — письмо или портрет, я не знаю, но нес он его как величайшую драгоценность, и звук был таким, будто он задыхается. Я стоял в коридоре, он прошел совсем близко, и пахло от него железом. Спустя некоторое время он промчался назад, и тот же старый свиток тлел у него в руках; а после он уничтожил всю библиотеку, и от треска закладывало уши. Только Мастер остановил это безумие — в его присутствии император контролирует себя куда лучше, но недолго. Ладно, давай сюда свои записи — кажется, я совсем не знаю, о чем говорить… Быть слепым шпионом не так-то просто.

Ощупав шероховатую поверхность листа, Вэй Чиен недоверчиво приподнял разрубленную шрамом бровь.

— Выпуклые чернила? — недоверчиво переспросил он. Кончики пальцев порхали по гладким объемным символам. — Что ты добавил в них? Очень удобно.

Пробежавшись по небрежно записанным фразам, юноша снова нахмурился и оттолкнул от себя лист.

— Чушь какая, — раздраженно проворчал он. — Откуда я знаю, как император относится к пленникам? Они спокойно бродят по дворцу, руки-ноги у них на месте, а что я еще могу сказать? Старшая принцесса получила должность при дворе и больше не собирается возвращаться; приближаться к ней у меня нет никакого желания. Она пугает. Сердце ее ни разу не сбилось с ритма и кажется вовсе неживым, я даже не знаю, есть ли оно. Младшая же расползлась, как сгнившая тряпка. Отчаяние и слезы — больше ничего не могу сказать… Она будто не в себе. И смертью от нее веет так же сильно, как и от императора, не решусь предположить, кто из них протянет дольше. А вот принц — ты ведь на него ставишь, верно? — принц вовсе непонятен. Он то держится с достоинством, то заискивает, то запирается в своих покоях, то сутками отирается у дверей Мастера. Слуги таких слухов напустили, что даже у меня волосы сами по себе шевелятся, а вырос я не слишком трусливым… Да не фыркай ты так, я ведь не ставлю это тебе в укор — я выжил, ты выжил, о чем еще мечтать? Что было, то уже давно пылью покрылось, забудем.

Монах во все глаза разглядывал его и никак не мог связать образ упрямого ребенка с изящным, в некоторых моментах даже высокомерным юношей. Вэй Чиен говорил небрежно, но речь его была плавной и приятной для слуха.

— Опять смотришь. — Юноша тоскливо вздохнул и помахал рукой перед лицом монаха. — О ком я еще должен тебе рассказать? Да, Мастер…

Вэй Чиен ненадолго замолчал.

— Мастер бережет императора, как наседка цыпленка, — неохотно начал он. — Почему, я не знаю. Не то власть, не то забота. Я не могу разобраться, прости. Если уж выбирать из тех, кому можно будет передать твои знания, то я скорее доверился бы Мастеру, нежели принцу. Господин Ло давно рядом с императором, и все вспышки ярости именно министру приходится сглаживать, а то и наводить после них порядок. Наверняка ему было бы проще, верни тот свое спокойствие. Однако и Мастер очень взволнован и раздражен, и еще его мучает боль. Проклятое место — у каждого внутри рана, каждый молча кровоточит. И все же я скорее доверился бы ему, чем принцу.

Монах дважды протестующе постучал по столу.

— У тебя какие-то личные счеты с Мастером? — приподнял брови Вэй Чиен. Голос его был легким, но вопрос прозвучал осторожно.

Никакое дело не обходилось без слухов, даже тайные события рано или поздно оказывались на поверхности. Хотя ни в чайных, ни в богатых домах имя Вэй Си не звучало ни разу, зато имя Мастера произносилось весьма часто. Палач, пыточных дел мастер, переживший одного императора, руку приложивший к его свержению и превратившийся в цепного пса Ду Цзыяна, разве мог он оказаться непричастным к казни менее удачливого заговорщика? Прошлое не оставляет выбора — однажды увидев змею, испугаешься и веревки; причинивший боль останется врагом.

Под воротником наметилось некое движение. Вэй Чиен легонько нахмурился и поправил ткань.

— Вы уже встречались в прошлом? — настойчивее спросил он.

Однако отец даже звука не издал.

Впустую прислушавшись к дыханию и не дождавшись ответа, Вэй Чиен вздохнул. Чувства всегда говорят громче разума, если дело касается близких. Значит, и ему придется считать Мастера врагом.

— Нужно держаться фактов, а не симпатий, — наставительно заявил он. Негромкий звонкий голос юноши снова приобрел насмешливые ноты. — Ладно, драгоценные свои знания передавай кому хочешь, мое дело только рассказать о том, что я обнаружил. Не верю я в разрушение мира по воле разбитого человека. Почему ты с таким упорством ищешь способ сохранить ему жизнь? Разве смерть его не стала бы решением всех проблем? Нельзя разрушить мир, будучи мертвым.

Монах тяжело вздохнул и снова пододвинул лист бумаги. Вэй Чиен опустил на четкие строки сразу обе ладони, ощупывая их и будто перебирая зерна.

— Значит, нам нужно сделать все, чтобы он жил как можно дольше? — уточнил юноша и презрительно фыркнул. — Убивать куда проще, чем спасать. Однако я все равно не понимаю. Не знаю, что такого должно произойти, чтобы в нем заново разгорелась жажда, пусть даже это будет жажда разрушения. Кто может распалить прогоревший до золы костер?

Ветхий дом с криво пристроенным вторым этажом ходил ходуном. Стены дрожали от криков и звона бьющейся посуды, взрывы дикого хохота способны были напугать человека до паники, а в покосившееся окно уже второй раз выпало чье-то не то мертвое, не то бессознательное тело.

Но пугать было некого — улицы опустели. Небольшой городок на самом побережье жил жизнью размеренной, неторопливой и пыльной, местные ловили рыбу и тянули на берег целые связки ценных водорослей, которые за мелкие монеты меняли на ярмарках на муку и овощи. Население не то чтобы уменьшалось, но и не росло; давно бы уже растворилось неприметное селение в песках времени, если бы не пираты.

Удобное расположение стало для города не то проклятием, не то благословением. Юркие потрепанные суда останавливались неподалеку, пополняя запасы воды и провизии, а несколько раз в год морские волки сходили на берег.

В такие дни город напоминал тяжелобольного. Окна запирали наглухо, и только ветер носил по опустевшим улицам сор; даже собак закрывали по домам. Кто знает, какие странные мысли бродят в распаленных вином и долгожданной свободой головах пиратов?

Ни для кого не секрет, какие строгие нравы царили во время плавания. Добравшись до берега, суровые и молчаливые мужчины будто с цепи срывались и щедрой рукой вываливали все накопленные богатства. Легко пришло, легко ушло; только удовольствия в тот короткий миг твердой почвы под ногами и были для них по-настоящему ценны, согревая долгими пустыми ночами.

Одинокий путник въехал в город ближе к ночи, когда затихшее было веселье вспыхнуло с новой силой. Оглядев опустевшие улочки, мужчина тронул поводья изнуренного коня и медленно двинулся к источнику звука — десяток луженых глоток как раз затянули какую-то древнюю песню, слов которой было не разобрать, а пение больше напоминало рев раздраженных быков.

Дверь качнулась, впуская путника в царство пролитого на пол вина и людей, потерявших человеческий облик еще дня три тому назад.

Ши Мин прищурился, вглядываясь в душный полумрак. Лицо его было обветрено, губы покрыты глубокими кровоточащими трещинами. Заприметив в углу все еще крепко стоящий на всех четырех ножках стол, за которым сидел тощий мужчина, он шагнул внутрь.

Пол был усеян обломками посуды, густой винный аромат мешался с табаком и прогорклым запахом давно нестиранной одежды. Шестеро мужчин сидели на полу сгорбившись; на освещенное свечами пространство между ними то и дело с глухими шлепками падали карты и сыпались монеты. Одна свеча от неловкого движения упала и покатилась, оставляя полосу застывших капель. В углу ее фитиль подпалил рукав мирно храпящего в обнимку с бутылкой бородатого мужчины. Шатко бредущий мимо юный моряк приостановился, сапогом раздавил свечку, наступил на тлеющий рукав и сосредоточенно потоптался по нему, предотвращая пожар; после с чувством выполненного долга выдернул из пальцев спящего бородача бутылку и снова двинулся в путь.

Уклонившись от затейливо вихляющего прямо на него юнца, Ши Мин перешагнул подозрительную лужу на полу и добрался до стола.

Сидящий с равнодушным видом мужчина поднял глаза. В них не было ни капли хмеля, только острая, режущая настороженность. Десятки тонких пегих кос на его голове дернулись, будто клубок змей; в спутанных прядях Ши Мин заметил тонкие птичьи косточки.

Бывший маршал молча опустился на колченогий стул.

— Чего? — раздраженно поинтересовался моряк, мгновенно сливаясь с окружающей обстановкой: глаза его помутнели, полуприкрытые тяжелыми веками, а уголки губ угрожающе поползли вниз.

— Я хочу вас нанять. — В шуме и грохоте кабака слова терялись на полпути, и мужчина больше прочел по губам, чем услышал. Усмехнувшись, он немного отодвинулся и взболтал содержимое кружки.

— Корабли в порту нанимай, господин, — заговорил моряк, с презрением выделив вежливое обращение. — Тут люди вольные.

— В порту нет ни одного капитана, который рискнет выйти в море прямо сейчас, — Ши Мин заговорил спокойно и дружелюбно, но капли крови, сочащиеся через трещины губ, придавали ему измученный вид. — Я и без того потерял три дня в порту и семь дней на ваши поиски. У меня больше нет времени. Либо я найду корабль здесь…

Недосказанность повисла в воздухе, и оба собеседника ощутили ее по-разному. Моряку показалось, что усталый мужчина готов сдаться, не найдя корабля; Ши Мин же с холодным бешенством раздумывал, можно ли самому стать капитаном пиратского судна и кого для этого следует убить.

— А у тебя есть что предложить, господин? — Моряк поднял кружку, принюхался и сделал глоток, не сводя глаз с лица Ши Мина. Засаленные, потерявшие цвет рукава спустились к локтям, обнажая безволосые, дочерна загорелые руки. — За деньги мы не поплывем. В сезон штормов даже к Сибаю идти сложно — может затянуть, а деньги только и пригодятся, чтобы карманы набить и ко дну пойти быстрее. Куда тебе нужно? Данит, Силан? По ту сторону больше и некуда.

— Ровно между ними, в пролив. — Склонившись над столом, Ши Мин заговорил немного тише: — К Лойцзы.

— Голова у тебя в порядке, господин? — ухмыльнулся моряк. Залпом допив остатки, он опустил кружку на стол и медленно стер остатки резко пахнущей жидкости с губ. — По тем рифам да подводным скалам так юлить придется, что как бы вовсе без корабля не остаться. Ветры переменчивые, течения тянут в разные стороны. Там только местные моряки и ходят. Плыви до Данита, а там по суше доберешься. Если сторгуемся…

— Я знаю путь. Покажу, где пройти. Его вам и отдам, — недобро усмехнулся Ши Мин. — Знаешь, что там сейчас? Война окончена. Нищета, запустение, посевы сожжены. В стране нет ничего, кроме оружия. Возьми на борт самой дешевой еды, и вернешь себе сумму вдесятеро большую — пока доплывем, голод там разгуляется в полную силу. Я помогу пройти рифы и сведу с теми, у кого можно будет дешево купить оружие. В Лойцзы делают многое, чего в других странах не достать.

Моряк прищурился. Хрупкий мужчина перед ним выглядел немолодым и потрепанным жизнью, одежда была с чужого плеча, и стоило ли верить такому? Однако смотрел он прямо и без эмоций, ни страха, ни заискивания, а временами во взгляде и вовсе проскакивало что-то холодное — будто нацеленные прямо в глотку клинки. Широко распахнутые иссиня-черные глаза с подвернутыми кверху углами, высокие скулы, узкие запястья — и вправду из Лойцзы, не врет; но слишком уж жирный кусок заставлял моряка подумать дважды и трижды.

— Я не торговец, — проворчал он для вида.

Ши Мин закатил глаза и усмехнулся.

— Конечно, награбленное пираты не продают, а сваливают в кучу и сидят на ней, пока все не истлеет. В Сибай вам хода нет, значит, добычу сбываете где придется и в полцены, если повезет. Я найду торговцев, которые дадут вам полную цену. Этого мало?

— А не страшно тебе свою землю предавать? Непохож ты на тех, кто по эту сторону… — Жадность заглушала разум, но моряк все еще не мог решиться.

— Я ей и без того слишком многое отдал. — Ши Мин отвел взгляд. — Пора бы взыскать долги. Да и какие убытки от одного корабля? Людям только на пользу — и еда появится, и свои товары продать можно. Если когда-нибудь вернусь туда и встретимся врагами — тут уж извиняться не стану, а пока… Кто тебе еще предложит такую неравную сделку?

— Одно условие, — медленно заговорил моряк, взвешивая каждое слово. — Мне нужно будет кое-что еще.

Ши Мин молча ждал продолжения.

— Где-то в вашей демонами драной империи остался наш капитан. — Голос моряка потяжелел. — Без нее мы застряли здесь. Она давно должна была вернуться. Мы ждали ее у входа в пролив, но в оговоренный срок она не появилась, и нам пришлось уйти. Она из тех, кого боги с самого начала создавали для боя и моря, — на ней ни царапины даже в самых страшных битвах, и своих она никогда в обиду не давала, и беспорядка при ней не было. Помоги найти ее или хотя бы письмо передать, и будем в расчете.