Темнота под веками расцветала синим огнем, распускалась алыми кольцами. Веки горели, будто вокруг бушевала песчаная буря, тысячей крохотных каменных осколков раня глаза. Тело казалось обессилевшим, бесформенным и раскаленным, охваченным лихорадочным жаром.

Ощутив прохладную ладонь, накрывшую пылающий лоб, Ду Цзыян сдался и начал медленно тонуть в обволакивающих глубинах сна. Тьма перед глазами неспешно выпускала из своих объятий очертания комнаты, знакомой и чужой одновременно. Эта картина будила что-то смутное в глубинах памяти, вызывая чувства, одновременно болезненные и сладкие.

В этом месте еще не было бесконечной боли, не было кровавых отметин на платках, которые все труднее было прятать от обеспокоенных зеленоватых глаз. Не было пылающей, расползающейся внутри пустоты, как не было и невозможности вспомнить то самое важное, от чего и следов не осталось.

Во дворце любили дорогие ткани. Плотные складки не пропускали вездесущих сквозняков и украшали холодные стены, укрывали окна от солнца и делили большие комнаты на десятки уютных закутков. Многие годы эти узорчатые, цвета пронизанного солнцем свежего меда занавеси сопровождали Ду Цзыяна повсюду. Мать, еще будучи любимицей императора, распорядилась украсить их с Юкаем комнаты материалом, цвет которого совпадал с цветом их глаз. Сейчас ткань казалась Ду Цзыяну немного пыльной, а узоры подрагивали и расползались: изумрудные длинные перья павлинов сменялись изящными, едва очерченными умелой рукой соцветиями, чтобы мгновение спустя превратиться в плывущие пушистые облака.

Ду Цзыян никак не мог вспомнить, был ли на ткани узор; не потому ли странная, наполненная тенями реальность сна никак не могла обрести четкости граней? Однако здесь, во сне, он ощущал себя почти здоровым и легким в движениях, еще не скованным тяжестью болезни и вины.

Повинуясь странному щекочущему изнутри предчувствию, Ду Цзыян прошел в дальний угол и отодвинул текучую ткань, скрывающую массивную колонну.

В узком закутке между каменной стеной и округлым боком колонны сидел мальчик, сжавшийся в плотный клубок. Ноги он подтянул к груди и обнял обеими руками, а острый подбородок опустил на колени. Вытянутые янтарные глаза смотрели мрачно и с осуждением, на виске запеклась свежая ссадина.

Ду Цзыян протянул руку, с удивлением отмечая ее хрупкость и свежее пятно от чернил на указательном пальце.

— Так долго, — тихо пробормотал Юкай, не делая никаких попыток подняться или принять руку. — Почему так долго?

На вид младшему Дракону было не больше десяти. Жесткие темные с рыжиной волосы шли крупными волнами, паутиной непокорно торчащих волосков окружая голову мальчика. Спустя несколько лет они выпрямятся под собственной тяжестью, а пока тугой хвост выглядел неопрятно, как ни старайся заплести. Узорчатые заколки смотрелись на нем забытыми в стоге сена сокровищами.

— Прости, — покаянно отозвался Ду Цзыян. Голос его был еще по-юношески звонким. — Отец не разрешал уйти, пока не закончится прием. Вылезай, там пыльно и холодно. Думаешь, слуги часто убирают этот угол?

Юкай насупился и на коленях выбрался из своего укрытия. Поднявшись, он с независимым видом отряхнул колени. Ростом он едва доставал Ду Цзыяну до подбородка.

— Какое тебе дело до этих собраний? — Юкай цепко ухватил брата за руку и потянул прочь из комнаты. — Нам все равно трона не видать, да и не очень-то и хотелось. Лучше бы пошли на псарню или ножи метать.

— Что-нибудь может случиться с принцами, и тогда трон придется занять мне. — Ду Цзыян, не удержавшись, притянул мальчишку и обнял за плечи, зарываясь носом в пушистые прядки на макушке. Юкай недовольно скривился и вывернулся из объятий, морща покрытый едва заметными веснушками нос.

— С обоими сразу? — недоверчиво переспросил он.

Сначала Ду Цзыяну казалось, что они идут к выходу, но стены сами проплывали мимо независимо от того, двигались братья или стояли на месте.

— В жизни разное случается, — мягко ответил Ду Цзыян, глядя на череду проносящихся мимо портретов. — Знаешь, сколько братьев и сестер было у нашего отца? Тринадцать братьев и одиннадцать сестер. Представляешь? А нас всего-то четверо.

— Не люблю его, — пробубнил Юкай. Большие пальцы он просунул под плотный пояс и раскачивался с пятки на носок, однако выглядел не озлобленным, а расстроенным. — Отца. Его не люблю, род не люблю, и не говори, что я должен гордиться или молчать.

— Почему?

— Разве он не чудовище? — куда более серьезным тоном отозвался Юкай. В его голосе почудилась взрослая жесткость, но глаза смотрели с незрелым ярким вызовом. — Он нас не любит совсем. И жен завел столько, что имен их не помнит. Зачем рядом держать людей, если их не любишь?

— Почему ты считаешь, что он не любит жен? — растерянно отозвался Ду Цзыян. Юкай в детстве никогда не был столь общителен, или разрушенная память снова играет с ним в странные игры? Временами Ду Цзыяну казалось, что он вовсе не с младшим братом говорит, а озвучивает собственные мысли, так и оставшиеся не произнесенными в далекой юности.

Юкай непреклонно мотнул головой и прижал ладонь к груди.

— Сюда только один человек помещается, — серьезно объяснил он. — И еще немного места остается для тех, кого любишь поменьше. Как полюбить сотню человек? Не бывает такого.

Темнота сгустилась за его спиной, пожирая и тусклые занавеси, и небрежно прорисованную мебель, но спустя мгновение братья оказались в длинном коридоре. Мимо скользили смазанные тени, в которых едва можно было различить человеческие силуэты. Будто рыбы сквозь толщу воды, они были искажены и подрагивали, запертые по ту сторону прозрачной преграды. Голоса их доносились издали и тоже казались неправильными, медленными и протяжными, напоминая размеренное пение без слов.

— Каждый человек, который достигает большой власти, отчасти становится чудовищем. — Теней вокруг становилось все больше, и Ду Цзыян, сжав доверчиво протянутую ладошку Юкая, неторопливо и бесцельно повел его по коридору. — Поднимаясь, человек приобретает врагов, и неисчислимое количество злобы выливается на него. Он может не обращать внимания, но, если враги становятся слишком уж опасны, ему приходится отвечать. Отбиваться, понимаешь? Не всегда честными методами можно защититься, а близких своих не дать в обиду и того сложнее.

— Если бы ты был императором, то не стал бы таким, — уверенности в голосе Юкая хватило бы на десятерых.

Ду Цзыян грустно улыбнулся.

— Я стал куда хуже отца, — едва слышно проговорил он, отчасти надеясь, что тихие слова не достигнут ушей младшего брата. — Он был жесток и яростен, но заботился о семье и стране, как умел. Я был слишком мягок и стал оружием в чужих руках, уничтожив все, что должен был защищать.

— Когда это он о нас заботился? — фыркнул Юкай и коснулся свежей ссадины. — Если бы не мамины глаза, он принял бы нас за слуг и выгнал с позором. Ты говоришь, что у него много братьев и сестер, но где хоть один из них?

Ду Цзыян беспомощно вздохнул. Коридор закончился высокой аркой, ведущей прямо на лужайку с изумрудной травой и множеством крошечных желтых цветов. Юкай наклонился, сорвал цветок и растер его между пальцами. Ду Цзыян почти ощутил горьковатый запах, но мир сновидений не дарил ароматов. Посмотрев на испачканные пальцы, младший брат раскинул руки в стороны и с довольным выражением лица упал на спину.

— Откуда у тебя царапина? — спросил Ду Цзыян, сверху вниз глядя на Юкая. Тот сморщился, будто ему в нос травинка попала.

— Вторая старшая наложница швырнула в меня заколкой. У нее тоже ребенок будет, а целитель сказал, что девчонка. Отец девчонку не признает. Зачем ты уводишь в сторону? Говорить не хочешь?

Ду Цзыян подобрал полы и опустился на траву, подставив лицо теплым лучам. Солнце светило и грело, но на него можно было смотреть не мигая; оно висело в небе, будто огромная желтая слива.

— Никого в живых не осталось, — помолчав, начал он. — Императорские семьи всегда были огромны, но семья отца вышла за всякие пределы разумного. О какой близости можно говорить, если всех своих родственников даже сосчитать не удается? Где нет ни тепла, ни близости, остается только обида и соревнование. К тому же в то время правил другой род. Отцу пришлось использовать всю семью, чтобы снова отнять власть, а потом убить всех прочих братьев и сестер, иначе война не закончилась бы никогда. Каждый считал себя достойнее прочих, и вражда растянулась бы на многие годы, захватывая все больше посторонних людей и ставя дворец, а с ним и империю в шаткое положение. Этим бы непременно воспользовались враги, и все обернулось бы бедой куда большей. Отец никогда своим поступком не гордился и не любил вспоминать об этом, но иногда жестокость бывает необходима. Одна из младших принцесс все-таки избежала убийства. Эта история касается и тебя.

Юкай оживился. Глаза, ставшие немного сонными, мигом открылись шире. Он перевернулся на живот, подложив руки под подбородок, и возбужденно прищурился.

— Девочки редко играли серьезную роль в истории, особенно последние поколения. Так случилось, что первым ребенком почти всегда рождался мальчик. К тому времени, как какая-нибудь из принцесс становилась хотя бы юной девушкой, власть уже обычно была захвачена, а ей доставалась роль чьей-то жены. Инструмент для укрепления связей или вовсе лишний ребенок, от которого можно было и избавиться. Только однажды страной правила женщина, но назвать ее обычной ни у кого язык не повернулся бы. Отцом ее был основатель нашей империи Кан Ян, великий воин и правитель, а воспитателем стал посланник небес Фэй Синь, — у входа во дворец до сих пор стоят их статуи. Дева Кан Шаомин правила сорок восемь лет и считалась такой же посланницей неба и солнца, как ее воспитатель. К тому времени Фэй Синь лишился своих сил, отдав их в войне против демонов, но оставался верным соратником и другом Кан Яна… Кан Шаомин была лишь отчасти человеком, тайна ее появления на свет до сих пор не раскрыта. Говорят, что часть своих божественных сил Фэй Синь отдал ей еще во младенчестве, оберегая от неудач и болезней. От рода Кан и произошел наш род. С тех пор многое менялось, кровь множество раз смешивалась, и теперь уже правды не установить. Принцессам рода Ду власть Кан Шаомин и не снилась — на трон им разрешалось лишь смотреть. Наложницам и то досталась лучшая доля, ведь о том, что в гареме происходит, и самому императору неведомо…

Юкай слушал молча, и его тихое дыхание шевелило метелки трав у самого лица.

— Нам повезло — род Ху, правящий в то время, кровожадностью не отличался и не стал истреблять поверженного врага, за что и поплатился всего два поколения спустя. Наш дед — тогда он не был императором, но традиции чтил свято, надеясь вскоре вновь подняться на вершину, — в конце концов разъярился и начал давать имена как попало, почти не думая. Безрассудством было заводить гарем, не будучи у власти, но дед изо всех сил держался за призрачное ощущение собственной значимости и древние традиции, словно их соблюдение каким-то образом продлевало уже утерянное величие. Семья оказалась в полном беспорядке, и это одна из причин поведения нашего отца. Насмотревшись на свары с самого детства, он поклялся не признавать такую ораву детей; плодить их поменьше он почему-то не догадался. Так вот, седьмую дочь дед, уставший придумывать новые имена, и вовсе назвал в честь одного солдата, который во время битвы прикрыл его своим телом. Точного имени того солдата история не сохранила, но принцесса была названа Ду Кай. Имя темное, мужское, да и дочь выросла под стать. Нет, она не пыталась бороться с устоями или устраивать скандалы, но была очень уж тиха и замкнута. В тринадцать ее сговорили за человека рода Ю. Много позже, уже будучи молодой госпожой, она покорно покинула дом и отправилась к супругу. Пару лет спустя это позволило ей выиграть несколько дней, когда после завоевания трона наш отец бросился на поиски. Дед в то время был еще жив, и победа досталась ему и отцу поровну, однако он оказался куда мягче. Именно смерть всех отпрысков, одного за другим, подкосила его — он прожил недолго, не успев толком насладиться долгожданной властью.

— Он и ее убил? — мрачно спросил Юкай, подался вперед и прикусил травинку. По его обтянутой коричневой тканью спине полз ярко-красный жучок, покрытый темными пятнами. — Принцессу?

— Нет. — Ду Цзыян вздохнул и смахнул жучка обратно в траву. — Отец ее не нашел. Обнаружил лишь тело старого советника Ю с кинжалом в горле, но не свою сестру. Он не прекращал поиски до последнего дня своей жизни. Он готов был землю вывернуть корнями вверх, однако девушка оказалась хитрее. Не самая примечательная фамилия мужа, скромность и умение скрываться позволили ей ускользнуть и прожить свою жизнь с чистого листа, никогда не встречаясь с собственным прошлым. Со временем надобность в убийстве отпала — все-таки отец держал империю в железном кулаке, — но ее неуловимость вызывала в нем чувство, похожее на гордость. Он стал считать ее если не ровней, то достойной уважения. Наверняка он оставил бы ее в живых, если бы нашел; впрочем, он не смог ее обнаружить. Но тебе он дал ее имя не раздумывая.

— Теперь и я такой же, да? Тихий и мрачный, — фыркнул Юкай и снова перевернулся на спину. Травинка, зажатая между губами, легко качнулась. — Насчет кинжала отец не ошибся. Я ведь и правда потом убил его, и братьев убил. Стоило думать, прежде чем давать мне такое имя.

Ду Цзыян осекся, глядя на спокойное лицо младшего брата. Веснушки на носу Юкая стали заметнее, а глаза — светлее.

— Почему ты беспокоишься о том, что уничтожил семью? — продолжил Юкай. Окружающий мир остался таким же ярким и текучим, однако Ду Цзыяна вдруг охватило странное ощущение, что рядом с ним был не ребенок, а притаившийся в оболочке юного Юкая взрослый незнакомый человек. — Когда я сказал, что ненавижу отца, я говорил правду. Ему было все равно. Нельзя не ощутить любовь, и ее отсутствие тоже не спрятать. И то, что ты был бы лучшим правителем, тоже было правдой. Я думал об этом еще до того, как ты заговорил об опасности. Неважно, каким отец видел наше будущее, — старшие братья своего бы не упустили. Ты не смог бы заставить или уговорить меня, если бы я сам не хотел того же. Так в чем ты себя винишь?

Вскочив на ноги, Юкай протянул руку старшему брату.

— Пошли, — отрывисто проговорил он. — Я не видел, но видел ты — этого достаточно. Только осторожнее. Не знаю, что случится, если ты увидишь другого себя.

С силой потянув Ду Цзыяна за собой, Юкай метнулся во дворец. Зелень и цветы причудливым ковром замелькали под их ногами, и Ду Цзыяну вдруг показалось, что они не касаются земли, как две низко парящие птицы.

Своды дворца склепом нависли над их головами. Юкай замер, прислушиваясь, потом вдруг прижал палец к губам и подмигнул.

Они медленно и тихо прошли по коридору, нырнув в узкое ответвление, ведущее к южной части. Украшения стен стали проще, комнаты попадались все реже, а сам коридор тонул в полумраке.

Словно воры, крались братья по дворцу, который позже станет их владениями, но никогда не станет домом. Юкай остановился возле одной из комнат, дверь которой была накрепко заперта. Снова прижав палец к губам, он осторожно потянул — и та подчинилась, приоткрывшись совершенно бесшумно.

Едва слышные голоса стали громче. Узкая полоска золотистого света разбила полумрак и протянулась по полу, разделив коридор надвое.

— Как будто у меня остается выбор, — услышал Ду Цзыян собственный раздраженный голос. Злость в нем едва удерживалась на тонкой грани, не скатываясь в ярость.

— Выбор всегда остается, — после паузы отозвался собеседник. Ленивые интонации могли принадлежать только Мастеру Ло, но Ду Цзыян не помнил ни единого похожего разговора.

Юкай потянулся и обнял брата за шею, вынуждая наклониться.

— Ничего не помнишь? — яростно прошипел он прямо в ухо Ду Цзыяна. — Слушай и вспоминай. Нельзя оставаться дураком; дураками управляет любой, кто окажется поумнее!

— Это безумие! — Тем временем напряжение в комнате нарастало, и Ло Чжоу позволил себе куда более раздраженный тон. — Мы поддержим вас, если придется выбирать, но не стоит доводить до крайности! Не рано ли начинать переворот, не достигнув порога восемнадцатилетия?

— Чем больше мы бездействуем, тем большей опасности себя подвергаем, — категорично отозвался Ду Цзыян. — У меня должны быть все права на трон.

— У вас и без того достаточно прав, — тяжело вздохнул Мастер Ло. Голос его был несколько звонче, а интонации резче.

«Семнадцать», — с отчаянием подумал Ду Цзыян, вжимаясь лбом в стену у двери. Значит, вот так все и было? Маленькая комнатка в недрах дворца и два человека, решившие судьбу империи на долгие годы вперед? Так просто и так самонадеянно…

— Моих прав недостаточно, я не наследник, — юный Ду Цзыян заговорил спокойнее. — Раз уж на то пошло, то и у меня, и у вас, Мастер, права на престол равные.

Ло Чжоу громко фыркнул.

— Какой из меня император? Лисица без роду и племени. У меня достаточно денег и власти, мне больше не нужно; трон свой вместе с головной болью и страхом за жизнь оставьте себе. Меня не поддержат, за мной не пойдут. Я могу купить многое, только вот зачем? Мне привычнее играть в тени. И я, и Ши Мин — мы вас поддержим, принц, но я не вижу ни единой причины в подобной спешке. Если бы кто-то из старших принцев начал подготовку, я уже знал бы об этом.

— Вы высокомерны, — мягко заметил юный Ду Цзыян. Послышались тихие шаги, будто он в волнении бродил по комнате. — Права на ошибку у нас не будет. Я не один, и я не могу проиграть. Ценю вашу помощь и поддержку, но рассчитываю на большее.

— Смены правящей фамилии не произойдет, — в задумчивости проговорил Мастер. — Это хорошо, народу и без того достаточно потрясений. Но вы уже сейчас просите многого. Недостаточно просто взойти на престол. Войска должны признать вас. Другие страны, ваш народ — все они должны принять вашу власть. Деньги, поддержку и устранение недовольных, я полагаю, вы оставляете на нашей совести?

— Разве вас не прельщает обязанный вам правитель империи? — усмехнулся юный Ду Цзыян. — Найдите тех, кто пострадал от рук отца и готов мстить. Пусть будут рядом.

— Нам нужно выбрать другое место для встреч, — дипломатично заметил Мастер Ло. Тихие шаги стали громче.

Юкай отступил от двери на шаг. Обернувшись к старшему брату, он ухватил Ду Цзыяна за рукав и повлек его прочь.

Коридор снова изменился, превратившись в заброшенную комнату; щелястые рамы пропускали свет, а постель на полу выглядела бедно.

Юкай остановился, не выпуская рукава Ду Цзыяна. Он казался озадаченным. Оглядевшись, он с подозрением посмотрел на брата.

— Ты ничего не помнишь, а он ничего не говорит. Вы даже похожи. — Отступив на шаг, Юкай потер веки и тряхнул головой. — Как я от вас устал, и от себя тоже. Прости, что так все вышло. Меня не назовешь почтительным и разумным братом.

Мир вокруг становился все более зыбким, расходился мелкими волнами, звуки становились все глуше. С отчаянием Ду Цзыян ощутил, что окружающий хрупкий сон скоро рассыплется. Он торопливо, с отчаянием заговорил:

— Если ты хочешь наказать меня — наказывай, я не стану сопротивляться. Знай, что ты всегда был и будешь самым ценным, самым дорогим в моей никчемной жизни. Не забывай об этом, пожалуйста. Не знаю, кого благодарить за эту встречу, пусть и пришел ты только в мой сон.

Юкай нахмурился, вглядываясь в лицо брата.

— Нет, — недоверчиво пробормотал он. — Это ведь не я тебе снюсь, а ты мне. Разве нет?

Сквозь детские черты снова показался сначала юноша, а потом взрослый мужчина, внешность которого неуловимо отличалась от хранимой в памяти. Ду Цзыян в отчаянии протянул руку, надеясь не то удержать убегающее время, не то не дать сну развалиться на куски. Напряженные пальцы коснулись плеча Юкая, но не встретили никакого сопротивления.

Плечо Юкая охватил холод. Он смотрел, как Ду Цзыян медленно растворяется вместе с комнатой, словно капля чернил в воде. Слишком много слов осталось внутри, но один из тяжелых камней на душе вдруг исчез. С опозданием Юкай поднял ладонь, но сон уже рассеялся.

Горло горело, и дыхание вырывалось из груди с тихим и жалобным звуком. Юкай открыл глаза, бессмысленно глядя в потолок. Простыня с треском расползлась в пальцах, сжатых до онемения.

— Никогда не возвращайся сюда. Никогда, — негромко заговорил Юкай спустя несколько минут. Губы его едва заметно кривились, а брови сошлись в прямую линию. В пустой и холодной комнате голос звучал потерянно. — Я не знаю, в кого превратился, не знаю, кем стану завтра. Все чаще я не могу сопротивляться им и боюсь причинить тебе боль еще большую, чем уже причинил. Будь свободен и забудь, что у тебя когда-то был брат.