Осень накрыла империю бледнеющим голубым небом, днем обрушивая жгучие солнечные лучи, а ночами принося долгожданную прохладу.

Приближалось время сбора урожая. Первый послевоенный год, на который было так много надежд, обещал спокойную и сытую зиму. В этой долгой войне пострадали и завоеванные страны, и сами покорители. Теперь настало время покоя и восстановления — разбитые противники не скоро найдут смелость в душе и золото в карманах для новой попытки отвоевать свои земли, а дворец больше занят интригами, чем изменением законов или новыми налогами.

Так казалось всем. Так казалось.

В самый тихий час, когда звезды начали гаснуть одна за другой, темная волна покатилась сразу со всех сторон и сошлась у стен столицы. Поля превратились в мешанину грязи и корней, а пастбища — в выжженную степь. Огонь распространялся стремительно, и воины в его отблесках казались выбравшимися из нижнего мира демонами, несущими только смерть и разорение. В одном войске смешались и полуголые, покрытые пугающими узорами хаттарцы, чьи лица были скрыты костяными масками, и темнокожие данийцы, не признающие металла, — в руках их танцевали длинные, гибкие хлысты, и даже пустынники Локана мелькали в этой пестрой толпе.

Однако ни хаттарцы, ни данийцы, ни локанцы не пугали жителей — молчаливое войско наступало методично, шаг за шагом уничтожая все запасы продовольствия, но не отбирая жизней. Дикари подчинялись приказам, потому что никакая общая цель не смогла бы свести воедино столько давних врагов и заставить их бок о бок губить вызревающие посевы вместо кровавой резни.

Настоящий ужас пришел позже. Его принесли на своих плечах бледные и изящные жители предгорий, в их темно-серых глазах с неподвижными зрачками таились только жестокость и равнодушие к смерти. Они никогда не проиграли бы, не будь империя так велика, и теперь получили возможность отомстить. Никакая мораль или сострадание не задерживались в их сердцах. Град стрел обрушился на тех крестьян, которые не успели уехать с первыми признаками беды. Лучникам было все равно, ребенок перед ними или взрослый, для них не существовало ни богов, ни посмертия. Ответ они держали только перед собой.

Остатки войск вместе с сибайцами хлынули к окраинам, стремясь остановить новое вторжение. Дикари не соблюдали строй, не придерживались тактики и походили на тучу прожорливых насекомых. Проникая на территорию империи, они уничтожали все на своем пути, рассеиваясь по деревням и лесам и охватывая всю территорию широким кольцом пожарищ.

Жители потянулись к центру, стремясь укрыться в столице. Собрав остатки скарба, они длинными вереницами заполонили дороги, и спешащим к месту беспорядков имперским войскам приходилось обходить их стороной.

Древняя, отчаянно скрипящая телега тащилась по дороге, то и дело цепляя бортами другие повозки. Тюки и узлы удерживались на ней только чудом; старый мерин едва перебирал ногами, двигаясь вдвое медленнее необходимого. Седой и глухой на одно ухо, но еще бодрый дед подгонял коня, то и дело выкрикивая ругательства; казалось, он просто не может сдержать переполняющее его возмущение. Доставалось и дикарям, не знающим ценности праведного труда, и дворцовым лоботрясам, допускающим такое непотребство, и двум бедно одетым юношам, лежащим на телеге. Разве можно в такое время здоровым, молодым мужчинам от беды бежать? Им бы собраться да дать отпор…

Дед разочарованно присвистнул и оглянулся, надеясь, что спутники его свалились-таки с тюков и дальше не будут раздражать его своим присутствием.

Перехватив взгляд возницы, один из юношей широко улыбнулся. Родом он был с юга Лойцзы, и узкое жилистое тело носило отметки многочисленных ран; впрочем, в глазах деда он был просто дочерна загорелым деревенским парнем.

Второй юноша лежал на спине, подложив руки под голову, и молча смотрел на проплывающие над ними легкие облака. Кожа его, и без того загорелая, приобрела оттенок обожженной глины, а кончики стянутых в высокий хвост волос и ресницы выгорели, сменив цвет с темного на блекло-рыжий.

На дне телеги ждали своего часа замотанные в ветошь длинный меч, несколько арбалетов и набор кинжалов.

Южанин, носящий имя Чен Е, после вестей о гибели своего командующего прибыл в столицу. Не то чтобы он слишком уж переживал о его смерти, скорее хотел удостовериться и подыскать другую работу, однако после церемонии прощания внезапно впал в глубокую задумчивость.

Смерть не щадит никого: ни молодого, ни старого, ни бедного, ни богатого. Ей нет дела до заслуг твоих и желаний, так есть ли смысл гнаться за нею следом, настойчиво умоляя обратить внимание? Опутанный собственными тяжелыми мыслями, Чен Е покинул столицу и вернулся в родной городок, надеясь там найти успокоение, однако не вынес и недели.

Сбежав обратно в столицу, он решил осесть там. Слова с делами у него не расходились, и месяц спустя он обзавелся женой и работой на большом постоялом дворе. Мирная жизнь обвивалась петлей вокруг горла, и стал бы Чен Е очередным полунищим пропойцей, если бы кто-то не начал разыскивать его.

Воину и в голову бы не пришло, что это дело рук воскресшего командующего, которому Чен Е когда-то принес клятву верности. Никаких сомнений у него не было — только и задержался, чтобы собрать вещи и захватить меч. Дикая степная собака недолго продержится на цепи.

Однако сейчас южанин предпочел бы оказаться на границе, в толпе пугающих дикарей, нежели в одной телеге с Юкаем. Чен Е был человеком, не теряющим присутствия духа и чувства юмора в самых сложных ситуациях, однако даже ему поездка в столицу вдвоем казалась полнейшей чушью.

Зачем возвращаться вот так, втихую? Не проще ли возглавить войска и вернуться в отчий дом с громом и молниями, а не мышью проскочить из-за угла?

Два воина не смогут ничего изменить, только пробраться исподтишка и убить кого-нибудь, но никак не отбить целый дворец.

— Найди его, — шептала Фэн Жулань, едва размыкая губы. Лицо ее посерело. — Найди. У нас больше нет никакой защиты, кроме него.

Фэн Юань крепко встряхнул сестру за плечи. Голова ее беспомощно мотнулась из стороны в сторону.

— Успокойся и приди в себя, — негромко посоветовал он, украдкой посматривая по сторонам.

День начался с драматичного появления господина Ло. Ворвавшись поутру в общий зал, свежий, как утренняя роза, Мастер в развевающихся розовых шелках окинул собравшихся министров и владетельную семью Фэн ехидным взглядом и возвестил:

— Вот и первая проверка нынешней императрицы.

Мимоходом поклонившись ошарашенной Фэн Жулань, Мастер выпрямился, сложил руки перед собой и обронил одно короткое слово:

— Война.

Фэн Жулань закрыла глаза. Ей не нужно было спрашивать, кто виноват в происходящем и чьим приказам сейчас подчиняются вторженцы. Самые пугающие страхи ее обрели плоть.

Врагов нельзя оставлять в живых.

Фэн Юань спешно удалился, готовый разыскивать своими запретными методами пропавшего Ши Мина. Фэн Чань, не имеющая опыта управления армией, все-таки обладала воинским духом и успела снискать уважение солдат, поэтому споро разбиралась с картами, надеясь организовать достойный отпор.

Принцесса обмякла в кресле, пустыми глазами глядя на окружающую ее суету. Обезумевший император не представляет угрозы, его рыжая маленькая прилипала ничего не знает, а вот Мастера Фэн Юань до сих пор не убил. Колебался, искал оправдания, сочинял какие-то непонятные причины, просил не торопиться, сетовал на то, что не может подобраться ближе, и продолжал тянуть время.

Похоже, это дело ей придется закончить самой. Мастер — самая непредсказуемая фигура на поле, которая может уничтожить их всех, стоит ему открыть рот, а они просто продолжают плясать под его дудку и соглашаться на любые условия.

Окинув взглядом двух стражников, замерших по обеим сторонам ее кресла, принцесса жестом попросила одного из них приблизиться. Протянув руку, она вытащила короткий меч из ножен на поясе воина, поднялась и молча прошла к выходу, удерживая тяжелое оружие двумя руками.

Однако Мастер как сквозь землю провалился. Фэн Жулань бесцельно бродила по закоулкам чужого дворца, так и не ставшего ни капли роднее, и тонкие запястья ломило от веса меча; глаза жгло, будто коридоры наполнял дым.

Господин Ло тем временем вошел в императорские покои. Напряженная, как тетива лука, рыжеволосая наложница вскинулась навстречу распахнувшимся дверям и только при виде знакомой фигуры тихо выдохнула, опускаясь на место.

В руках она сжимала кинжал.

— Вам нужно уйти прямо сейчас, — без приветствия объявил Мастер, в два шага пересек комнату и с любопытством посмотрел на бледное лицо Ду Цзыяна.

Император, лишенный своей империи, полулежал на груде подушек, одетый в простое домашнее платье. Волосы его были убраны в высокий тугой пучок, из которого не выбивалось ни единой пряди. Неизменное на протяжении многих месяцев выражение рассеянного равнодушия при виде Ло Чжоу исчезло. С трудом повернув голову, Ду Цзыян бледно улыбнулся своему министру.

— Как вы себя чувствуете сегодня? — осведомился Мастер и без капли смущения устроился на краю постели.

— Куда лучше, — едва слышно отозвался Ду Цзыян, не переставая улыбаться. — Многое вспомнил, хотя и не рад этому. Вас… уж точно помню.

— Кто нападет на этот раз? Что происходит? — напряженно спросила Ду Цзылу. Она была готова к побегу с того самого времени, когда вернувшийся Мастер велел не расслабляться ни на мгновение. Ей было страшно, но внутри птицей билось предчувствие освобождения.

Наконец они оба вырвутся на свободу из этих стен и уедут далеко-далеко, уходя от магических пут Фэн Жулань! Каждую ночь, сжимая в руке кинжал, Ду Цзылу молилась всем богам разом, чтобы вздорной наследнице Сибая не пришло в голову закрепить брак совместной ночью с императором — иначе наложница безо всяких сомнений и лишних мыслей пришпилила бы соперницу к постели десятком ножей, как бабочку, и ни мгновения не пожалела бы о своем решении.

Мастер помедлил, глядя на императора. Ощутив пристальный взгляд, Ду Цзыян поднял голову. В его посветлевших янтарных глазах застыл немой вопрос.

— Даже не знаю, обрадует ли вас мой ответ или, наоборот, огорчит, — медленно проговорил Ло Чжоу. Он никак не мог разобраться, стоит ли говорить правду и не сведут ли в могилу едва пришедшего в себя императора подобные новости, окончательно уничтожив его хрупкий рассудок.

Ду Цзыян первым отвел глаза. Опустил голову, глядя на собственные руки, помолчал немного и глухо проговорил:

— Он жив, верно? Вы ведь это боитесь мне сказать?

В голосе его было столько тоски и отчаяния, что наложница, не выдержав, закрыла рот ладонью. В глазах ее стояли слезы. Мастер в удивлении приподнял брови.

— Нечего бояться, у меня ничего не осталось, только воспоминания и мечты, — продолжил Ду Цзыян, и впервые в его голосе появилась хотя бы тень жизни. — Только одно вы можете скрывать от меня… Почему вы молчите? Большей боли мне уже не испытать. Или боитесь убить меня надеждой? Я видел его, видел мертвым, но я так давно обезумел, что уже разучился верить своим глазам, а сердце никак не хочет смириться. Он жив?

— Жив, — мягко подтвердил Мастер.

Ду Цзыян молча закрыл глаза ладонью. Из-под исхудавших пальцев по лицу протянулись две влажные дорожки.

— Он ненавидит меня? Впрочем… это неважно, — прошептал он. Губы дрогнули в болезненной улыбке. — Неважно. Пусть ненавидит, только бы был жив.

— Не стоило мне помогать вам, — устало заметил господин Ло и покачал головой. — Для любого императора братья — враги и первая жертва. Растить того, кто сможет отобрать престол…

— Мой отец не стыдился уничтожать всех, до кого смог дотянуться. — Ду Цзыян поспешно утер лицо и глубоко вздохнул. — Однако врагов у него становилось все больше и больше.

Еще до заката император и Ду Цзылу покинули столицу вместе с безмолвным стражем-сибайцем, охранявшим покои.

Мастер помог тройке беглецов устроиться в крытой повозке и какое-то время смотрел вслед, после чего насмешливо покосился на окна Фэн Юаня. Принц сквозь стекло наблюдал за отъезжающим императором, но не пытался его остановить.

— А мне еще не время бежать, — пробормотал Ло Чжоу, рассеянно помахал веером в сторону окон и вернулся во дворец.

Коридоры были пусты; только у двери собственных покоев Мастер заметил съежившуюся фигурку. Принцесса сидела на полу, опустив голову к коленям и обнимая себя за плечи. Длинную юбку украшало пятно и сероватый клок паутины, черные пряди выпали из прически и скрывали лицо.

Маленькая и незначительная, она казалась еще жальче на фоне массивных колонн и высоких потолков — будто маленький ребенок, потерявший всякую надежду.

При звуке шагов Фэн Жулань подняла голову. Яркие глаза ее потускнели, припорошенные пылью усталости, но в самой глубине тлел неугасимый огонь.

Мастер остановился в нескольких шагах, глядя на незваную гостью; в нем принцесса никакой жалости не пробуждала, и даже помочь ей подняться с пола ему в голову не пришло.

— Пришли плакать или подливать мне яд? — равнодушно спросил он. Фэн Жулань оперлась левой рукой о стену и поднялась медленно, будто старуха.

— Убивать меня уже поздно, — продолжил Ло Чжоу. — Поблагодарите своего чересчур увлекающегося брата.

— Еще не поздно, — пробормотала принцесса и облизала пересохшие губы. — Пока он доберется сюда…

Мастер фыркнул и широко улыбнулся. Шагнув ближе, он приобнял принцессу за талию, выдергивая из ее ладони скрытый за юбками меч. Благодушное выражение лица сползло, обернувшись брезгливой гримасой.

— Принцесса, — вкрадчиво проговорил он в маленькое розовое ушко, разжав пальцы и позволив мечу с грохотом упасть на пол, — он уже здесь.

Монахи столпились на берегу, глядя на медленно поднимающееся солнце. Нежно-золотые лучи его путались в клубах дыма, а запах гари ветер донес до острова еще ночью. Настоятель прижал ладонь к груди, ощущая суматошное биение собственного сердца.

— Неужели опять началось? — хрипло проговорил он, но шепот волн заглушил тихие слова.

Больше у них нет никакой защиты, и, если столица снова горит, им придется только закрыть ворота в попытке сохранить оставшиеся в храме знания и ждать своего конца.

Один из братьев заметил крошечную фигурку на побережье. Человек, укутанный в теплый плащ, деловито сталкивал лодку в воду. Войдя по колено в волны, он запрыгнул на борт и оттолкнулся веслом.

— Кто это? — вглядываясь в удаляющуюся точку, ошеломленно спросил у настоятеля брат. Старый монах только нахмурился. Пробормотав что-то нелестное, он развернулся и пошел обратно под защиту стен, ежась от влажного ветра; спина его гнулась все сильнее, будто старость обрушилась на него внезапно и всем свои весом давила к земле.

Восьмой брат давно оставил позади свое прошлое, однако прошлое не желало отпускать бывшего командующего. Скрыв бритый затылок под капюшоном, лишенный языка монах греб широко, размашисто; правил он прямо на исходящую дымными языками столицу.

Жизнь его давно была бесполезна, а теперь и вовсе обернулась во вред. Если уж своими руками помог он рождению чудовища, то ему и пытаться все исправить.

Лодка таяла вдалеке, покачиваясь на волнах среди ярких бликов; тяжелые каменные ворота сошлись, отрезая обитель знаний от всего мира.