Когда Аэдуан увидел, что распадающиеся напали на его наставницу, он, не задумываясь, нырнул в гущу схватки. Он рубил, резал, рвал на части всех, кто подворачивался под его клинки и руки.

Как только он оказался рядом с Эврейн – точнее, как только она оказалась у него в руках, – Аэдуан замедлил ее кровоток, чтобы монахиня не истекла кровью из-за раны на шее.

Монах помчался из Лейны так быстро, как только мог, подстегивая свое тело с помощью ведовского дара. Он решил отнести Эврейн к Колодцу Истока – единственное, что пришло ему в голову. Если воды на самом деле ожили, Колодец сможет излечить наставницу.

Когда Аэдуан больше не мог бежать быстро, он перешел на бег трусцой.

Когда Аэдуан больше не мог бежать трусцой, он зашагал, а его ведовской дар продолжал сдерживать кровь Эврейн. В глубине души парень понимал, что упустил свой шанс заполучить ведьму правды, но ему было все равно. С этим он разберется потом.

Аэдуан нес Эврейн лигу за лигой, шаг за шагом, и впервые за долгие годы ему стало страшно.

Ему потребовалось полдня, чтобы осознать, что он чувствует. Пустота в груди, бесконечная череда мыслей: «Не умирай… Не умирай…»

Аэдуан знал, что не обязан этой женщине жизнью. Вопреки всему, чего хотел он, вопреки тому, кем он себя считал, – он боялся.

Прежде чем увидеть реку, Аэдуан услышал шум воды сквозь жужжание полуденных пчел и крики птиц. Он почувствовал, как туман на порогах смешивается с росой. А еще учуял запах восьми солдат, ожидавших у лестницы Колодца Истока. Кто-то, должно быть, нашел принца Леопольда и решил, что Аэдуан может вернуться.

Колдун использовал все оставшиеся силы, чтобы подавить биение крови солдат. Это заняло целую вечность. Аэдуан ослабел, а восемь человек не сдавались. Колдун раскачивался на ветру, склоняясь до земли, как деревья в бурю. Он уронил бы Эврейн, если бы ему пришлось простоять еще немного.

Наконец солдаты потеряли сознание, опустились на землю, и Аэдуан застыл на месте. Затем он медленно, но уверенно поднялся по истертым ступеням к Колодцу Истока. И сам вошел в воду, чтобы перевернуть Эврейн и удерживать ее спиной на воде.

Она начала исцеляться.

Аэдуан больше чувствовал, чем видел. Какая бы сила здесь ни зародилась, она была еще совсем слабой, так что телу Эврейн понадобится несколько дней, чтобы полностью восстановиться. Однако парень чувствовал, как ее кровь начинает двигаться самостоятельно. Он чувствовал, как на месте пореза на горле растет новая плоть. И все же колдун продолжал контролировать тело Эврейн, пока горло не восстановилось настолько, что она могла дышать, а сердце могло биться без пауз.

Затем Аэдуан осторожно подплыл к спуску в бассейн Колодца и опустил Эврейн на камни. Он уложил ее так, чтобы ноги оставались в воде и исцеление продолжалось, и только после этого вылез сам, оставляя на камнях лужи воды. Несмотря на тяжесть намокшей одежды, парень с удивлением обнаружил, что может держать спину ровно и его ведовская сила полностью восстановилась…

Его разум больше не мог игнорировать очевидное: Колодец Истока снова ожил. Пусть он не видел, как действует его сила, но, стоя в воде, ощущал ее.

Свершилось.

Колодец был подобен человеку на границе пробуждения – он пока лишь приоткрыл глаза, но вот-вот проснется окончательно.

А это означало – каким бы невозможным ни казалось, – что Сафия, ведьма правды, являлась частью Кар-Авена, а Изольда…

Девушка-номатси, чья кровь не имела запаха, ведьма нитей, относящаяся к колдунам эфира…

Она была второй его частью. Вместе они составляли пару, защищать которую Аэдуан поклялся своей жизнью. Эту клятву он дал, когда ему было тринадцать – до того, как отец вернулся в его жизнь. И теперь долг взывал к нему, но парень не мог решить, стоит ли отвечать на этот зов.

Он никогда не думал, что этот день действительно наступит – день, когда все полученные в монастыре навыки и все его будущее придется отдать мифическому Кар-Авену.

Это для Эврейн все было просто. Она всю жизнь верила. И всю жизнь ждала возвращения Кар-Авена.

Но для Аэдуана его приход стал препятствием. В монастырь его привели обстоятельства, и парень остался там, потому что ему некуда было идти. Некуда, поскольку больше не было на земле места, где бы колдуна крови не убили не месте. А сейчас у него были свои планы на будущее. В основном связанные с его отцом.

Аэдуан пока не понимал, кому он должен хранить верность – своим обетам или семье, – но в одном монах был уверен: он был благодарен Колодцу за то, что тот спас монахиню Эврейн.

Возможно, именно поэтому Аэдуан обнаружил, что ноги сами несут его к ближайшему кипарису. Его ствол сиял красным светом в лучах рассветного солнца, а зеленые ветви шелестели на ветру, долетавшем с моря.

Со вчерашнего дня на нем появилось еще больше листьев.

Аэдуан стоял на коленях на камнях. Вода капала, капала, капала – с его одежды, с волос и даже с ножен, которые он забыл отстегнуть. Колдун едва обратил на это внимание и просто свернулся в клубок, подтянув колени и обняв ствол кипариса. Потом он прочитал молитву Кар-Авену.

Именно так, как учила его Эврейн.

Когда Аэдуан дочитал заученные слова, то с радостью обнаружил, что они никак не отозвались в его душе. Как это было всегда. А еще он был рад, что в его мыслях уже прокручивался список. Клинки намокли – нужно смазать их маслом. Нужен новый плащ из кожи саламандры и лошадь. Немедленно.

Было приятно осознавать, что он может вот так легко отринуть клятву, данную ордену Кар-Авена, даже когда стоит рядом с Колодцем Истока. На данный момент у парня была шкатулка с серебряными талерами, которые он должен был отдать отцу, и это было главное.

Аэдуан бросил последний взгляд на свою старую наставницу, монахиню по имени Эврейн. Ее щеки уже раскраснелись.

Хорошо. Он наконец-то вернул ей один из долгов.

Так что, сгибая пальцы и разминая запястья, колдун крови по имени Аэдуан отправился к своему отцу, королю Аритуании.

С огромным усилием собрав оставшиеся силы, Изольда оттащила одну из деревянных балок, под которыми лежал Мерик Нихар. Сквозь серые тучи пробивались лучи утреннего света. Первый причал и целый квартал зданий были окончательно снесены с лица земли. Шторм Каллена превратил их в щепки – шторм, который, должно быть, унес и самого первого помощника. Ни души, ни нитей не было видно среди морских волн. Не били крыльями птицы, не стрекотали насекомые, ничто живое не давало о себе знать…

Кроме зеленого роя, летящего к горизонту. В самом его центре Изольда почувствовала слабый намек на слишком яркие нити.

Сафи.

Ее больше не было. Исчезла. Изольда потеряла ее, и это стало еще одной ошибкой в длинном списке таких же ошибок.

Но она прогнала эти мысли и продолжила борьбу с завалом. Шум и движение вывели Мерика из бессознательного состояния, и его нити резко ожили. Стальная боль и синяя печаль.

Он лежал на спине, кожа была покрыта ссадинами, а осколки стекла торчали из тела.

– Что болит? – спросила Изольда, опускаясь рядом с ним. Она даже не заикалась. Ни одна эмоция не отражалась на лице.

– Все, – прохрипел Мерик, распахивая глаза.

– Проверю, не сломаны ли у тебя кости, – сказала Изольда, ожидая худшего. Мерик не стал спорить, и она принялась нежно разминать его тело, от макушки до ног, обутых в сапоги. За годы жизни с Сафи она проделывала это сотни раз – Габим научил – и погрузилась в череду спокойных, методичных движений.

Покой. Это по чьей-то чужой промокшей одежде прогулялся ветер, обжег чью-то чужую кожу. Все эти раны – не у Мерика, у кого-то еще. Изольде не надо думать о Кукольнице. О распадающихся. Об Эврейн, Каллене или Сафи. Покой.

Во время осмотра она то и дело бросала взгляд на нити Мерика, проверяя, не вспыхнут ли они ярче от боли. При каждом кусочке стекла, что Изольда вынимала из тела, они загорались, но только когда девушка добралась до ребер и аккуратно промяла их, нити вспыхнули нестерпимо ярко. С языка Мерика сорвался стон. Ребра сломаны, но могло быть и хуже.

Потом ведьма еще раз проверила кожу принца, может быть, какие-то порезы слишком кровоточат. Таких хватало, и когда она обмотала рукавом его разорванной рубашки рану на предплечье, Мерик спросил:

– Где… Сафи?

– Марстокийцы забрали ее.

– Ты можешь ее найти?

Изольда тяжело вздохнула, удивившись тому, как сильно заныли легкие от этого простого движения. Найдет ли она Сафи?

Она поспешно закончила накладывать повязку и достала камень нитей. Он не мерцал, а значит, Сафи была в безопасности. Не пострадала.

А еще это означало, что Изольда не сможет проследить за повязанной сестрой. Так, а что говорила Сафи? Один из людей Эрона придет сюда, в кофейню. Изольда могла бы дождаться его сама. Он поможет ей добраться до Сафи, кем бы он ни был.

Девушка выпустила камень нитей из рук, и он упал ей на грудь. Потом вернулась к Мерику и сказала:

– Тебе нужен целитель.

Как только она произнесла эти слова, ей захотелось немедленно забрать их обратно, потому что, конечно же, Мерик тут же спросил:

– А моя тетя?..

Желание солгать было непреодолимым – и не просто солгать Мерику, а придумать историю, в которую могла бы поверить и сама Изольда.

«Я не виновата, до нее добрались распадающиеся, и в этом я тоже не виновата».

Но она была виновата и прекрасно это понимала.

– На Эврейн напали распадающиеся, – произнесла Изольда бесстрастно. Как будто это сказал кто-то другой. Не она. А сама девушка была за тысячу лиг отсюда. – Я не знаю, выжила ли она. Я следила за ней, но Эврейн покинула город.

Нити Мерика не выдержали. Синее горе полностью овладело им, и он смахнул слезы, задыхаясь так, что боль, должно быть, насквозь пронзила его сломанные ребра.

В этот момент ледяной панцирь окончательно раскололся, и Изольда перестала контролировать себя. Она свернулась калачиком рядом с Мериком, и во второй раз в жизни Изольда-из-мидензи заплакала.

Сегодня она погубила так много жизней. Не специально и не напрямую, но бремя вины не казалось ей от этого меньше. Не было легче.

Она почти… почти жалела, что порча Корланта не убила ее до конца. По крайней мере, тогда все эти заблудшие души могли бы остаться в живых.

И тут Мерику стало слишком плохо, чтобы Изольда могла продолжать не обращать на него внимания. Он был бледен, его трясло, а нити тускнели слишком быстро.

Тогда ведьма отбросила все свои чувства – все свои нити, которых никогда не видела сама, – и придвинулась поближе к Мерику.

– Где «Джана»? – спросила она, решив, что на корабле быстрее получится доставить его к целителю. Они с Сафи бросили лошадей, и Изольда понятия не имела, где находится ближайший город. – Ваше Высочество, мне нужно знать, где находится «Джана». – Изольда склонилась к его лицу. – Как мне добраться до нее?

Мерик дрожал, прижав руки к груди, а его кожа была обжигающей на ощупь. Его нити становились все бледнее и бледнее.

Но будь проклята Изольда, если позволит ему умереть. Она наклонилась ближе. Заставила принца встретиться с ней взглядом.

– Как я могу связаться с «Джаной», Ваше Высочество?

– Ветряной… барабан Лейны, – прохрипел он. – Ударь в него.

Изольда окинула взглядом местность. Там… В восточной части города, всего в нескольких кварталах, стоял барабан, такой же, что был на «Джане».

Девушка с трудом поднялась на ноги. Голова кружилась, а ее мышцы горели, словно в них натолкали толченого стекла. Изольда делала шаг за шагом… Пока наконец не добралась до барабана.

Она подняла колотушку – там была всего одна, и молилась, чтобы именно этой колотушкой вызывался ведовской ветер. Потом Изольда ударила в барабан. И снова, и снова, и снова.

Пока она била и била, словно желая вколотить все свои ошибки в кожу, натянутую на барабан, Изольда разрабатывала стратегию. Потому что все еще умела это делать. Умела оценивать местность и противника. И, опираясь на инстинкты, отлично выбирала место для схватки.

На этот раз Сафи устроила нечто выдающееся. Быть похищенной марстокийцами – это можно считать настоящим достижением. Но чего бы ей это ни стоило, Изольда справится.

Она доставит Мерика к целителю.

Она найдет способ остановить Кукольницу, чтобы из-за Тени больше никто никогда не распался.

Она разберется с Корлантом и его порчей и даже, может быть, найдет Гретчию и Альму.

И прежде всего Изольда отправится за Сафи. Не обращая внимания на боль в руках и усталость в ногах, она отправится за Сафи и вернет ее.

Повязаны навсегда.

Mhe verujta.

Мерик был без сознания, когда прибыла «Джана». К тому времени как он добрался до Дара Нодена и Колодца Истока, он был почти мертв. В раны попала соленая вода, а три сломанных ребра никак не хотели заживать.

Когда принц наконец очнулся на низкой кровати в перевернутой каюте корабля в Даре Нодена, рядом с ним оказалась его тетя, ее серебристые волосы сияли, как всегда. А губы, хоть и улыбались, дрожали от облегчения.

–У меня хорошие новости,– сказала она ему, и улыбка быстро сменилась сосредоточенным взглядом, пока Эврейн наносила лечебную мазь на руки Мерика, его лицо и ладони.– Колдуны голоса из Ловатса весь день безостановочно вызывали Гермина. Похоже, что, несмотря на нападение на Лейну, марстокийцы хотят начать торговлю. Но они будут вести переговоры только с тобой, Мерик, и я представляю, в каком восторге Вивия.

– Ох. – Парень вздохнул, понимая, что должен быть счастлив. Торговля – это все, чего он хотел, и теперь Мерик доказал, что торговля может возродиться.

Но на вкус победа оказалась как пепел, и он никак не мог убедить себя, что оно того стоило.

– Где… Изольда? – спросил принц слабым голосом. Эврейн помрачнела.

– Она осталась в Лейне. Она… убедила Гермина, что с ней все будет в порядке и она обязана встретиться с кем-то в кофейне.

Пока Мерик пытался понять, с кем могла встречаться Изольда, тетя сообщила, что принц Леопольд исчез из Дара Нодена.

– Он сидел на гауптвахте под усиленной охраной, и внезапно его каюта оказалась пустой. Я могу лишь предположить, что колдун морока каким-то образом помог ему сбежать.

Это было слишком для измученного горем и болью сознания Мерика. Он покачал головой, пробормотал что-то о том, что разберется со всем этим позже, и сразу погрузился в вызванный ведовством целительный сон.

Два дня спустя – и через три дня после потери Каллена – Мерик наконец отправился в поход из Дара Нодена в бухту Нихар. Эврейн попрощалась с ним, заявив, что ей нужно срочно отправиться в монастырь Кар-Авена, и Мерик не смог переступить через свою гордость, чтобы умолять ее остаться.

Она постоянно то приходила, то уходила с тех пор, как он был мальчишкой, и почему что-то должно измениться сейчас?

Так что, прихрамывая, Мерик в одиночестве шел мимо деревьев и кустов, и все они пестрели новыми ростками жизни. Лишайник, насекомые, зелень, снова зелень, еще больше зелени – Мерик не находил этому объяснения, он лишь хотел, чтобы Каллен был здесь и увидел это.

На самом деле он ни на секунду не забывал о Каллене. Воспоминания стояли перед глазами, а чувство утраты пульсировало в крови. Даже когда Мерик наблюдал, как над бухтой проносятся живые птицы, а живая рыба необъяснимым образом снова плещется в волнах, – все это имело привкус пепла.

Команда принца выстроилась на главной палубе, когда он наконец смог забраться на «Джану». У каждого на рукаве была повязка из синего льна в знак траура по погибшему товарищу, и все отдавали честь, когда Мерик проходил мимо.

Но он почти ничего не замечал. Он хотел увидеть только одного человека – того, кто мог понять, что чувствует Мерик.

Он взглянул на Гермина:

– Пришли ко мне Райбер, пожалуйста.

Тот вздрогнул:

– Она… ушла, сэр.

– Ушла? – Мерик нахмурился, он явно чего-то не понял. – Куда ушла?

– Мы не знаем, сэр. Она была на корабле, когда мы причалили в Лейне, и мы думали, что она осталась на корабле, когда мы дошли до бухты Нихар. Но… я не уверен. Все, что мы знаем, это то, что сейчас ее на корабле нет.

Мерик нахмурился. Куда могла пойти Райбер? Зачем?

– Она оставила записку, но в ней ничего не сказано о том, куда она отправилась. Записка лежит на вашей кровати, сэр.

Мерик влетел в капитанскую каюту, ребра протестующе затрещали от резких движений. В два шага принц пересек помещение. На кровати валялся его помятый мундир, а сверху лежал листок бумаги.

Мерик схватил его, пробежав глазами по почти неразборчивым каракулям Райбер.

Мой адмирал, мой принц,

Мне жаль уходить, но однажды я снова найду вас. Пока меня нет, вы должны стать королем, как в это всегда верил Каллен.

Пожалуйста. Вы нужны Нубревнии.

Райбер

(также проверьте карман мундира).

Мерик наморщил лоб. Карман его мундира? Торговый договор.

Парень схватил мундир, дрожащими руками осторожно вытащил контракт. На последней странице виднелись отпечатки пальцев, почему-то в пепле, а также жирные каракули.

Дядя,

Не веди себя как лошадиная задница из-за этого торгового соглашения. Принц Мерик Нихар сделал все возможное, чтобы доставить меня в Лейну невредимой, так что…

Мерик перевернул страницу.

…Если меня ранят по дороге, или я даже не доберусь до проклятой пристани, которую ты так любезно выбрал, ты не можешь его винить. Принц Мерик и Нубревния заслуживают торгового соглашения с имением Гасстрель. Обещаю тебе, дядя: если ты не выполнишь этот контракт и не начнешь торговлю с Нубревнией, то я просто составлю свое собственное соглашение. Это будет чудовищный договор, по которому Нубревния получит все преимущества и всю прибыль.

Помни: мое имя тоже чего-то стоит, и, вопреки всем твоим представлениям обо мне, у меня вполне хватает амбиций.

Ниже отвратительным прыгающим почерком была поставлена подпись:

Сафия фон Гасстрель

Донья Карторры

Что-то горячее кольнуло Мерика в сердце. Он перевернул контракт и увидел, что его подпись и подпись дона Эрона все еще на месте, а упоминание о «пролитой крови» вычеркнуто.

Мерик не верил собственным глазам. Его разум оцепенел, сердце перестало биться. Вот что на самом деле случилось той ночью, когда он проснулся оттого, что рука Сафи лежала у него на груди. Она вытащила контракт и при свете костра пеплом исправила и дополнила его.

И теперь Мерик мог торговать с имением Гасстрель. А еще с Марстоком.

Тихий, истерический смех накрыл его. Он получил больше, чем рассчитывал, и все же в груди нарастала ноющая тоска.

Медленно, ошеломленно Мерик опустился на край кровати. Он разгладил торговый договор, стряхнул с него пепел и отложил в сторону.

Потом Мерик Нихар, принц Нубревнии, поднял голову к небу и помолился.

За все, что он любил, за все, что он потерял, и за все, что он – и его страна – еще могут обрести.

Опираясь на костыль, Сафия фон Гасстрель стояла у фальшборта личного галеона императрицы Марстока. Мимо проплывали земли, захваченные империей Дальмотти. Сафи старалась делать вид, что не закипает под полуденным солнцем.

Это была страна пальм, джунглей, рыбацких поселков и такого влажного воздуха, что в нем можно было купаться. Девушке хотелось наслаждаться красотой, а не плавиться от жары.

Сотни лет назад эта земля принадлежала какому-то народу под названием «бильяна». Точнее, это было то, что Сафи помнила из своих занятий с преподавателем. Теперь она знала, что лучше не верить учебникам истории.

По крайней мере, несмотря на жару, ее платье из белого хлопка оказалось относительно легким, хотя неудобный железный пояс, стягивающий талию, очень мешал. Железо было в моде в Азмире – несомненно, именно Ванесса сделала его модным. Ведь она могла контролировать любого, на ком было железо.

Но императрица настояла, чтобы кроме пояса Сафи надела еще и стальное ожерелье. Это была цепочка, изящная и тонкая, но без замка. Императрица сама закрепила ее на шее, и, несмотря на то что Сафи изо всех сил пробовала ее сорвать, ей это так и не удалось.

Слава богам, Ванесса сочла камень нитей девушки безвредным.

Криво улыбнувшись, Сафи перенесла вес на костыль. Ее левая нога была перевязана и заживала благодаря совместным усилиям шести колдунов-целителей из флота Ванессы. Императрица постоянно твердила, что не собиралась причинять ей реальный вред. Сафи была слишком ценна – по выражению Ванессы – для «грубого обращения», и жизнь девушки не подвергалась никакому риску еще в Лейне. По крайней мере, со стороны марстокийцев.

Ведовское чутье Сафи говорило ей, что это неправда, но она пропускала эту ложь мимо ушей.

Позади девушки раздались шаги, императрица Марстока подошла к ней. Ее платье из черного хлопка развевалось на ветру – дань уважения восемнадцати Гадюкам и морякам, распавшимся в Лейне. Ванесса устроит поминальную церемонию, как только они доберутся до ее дворца в Азмире.

– У меня новости, – сказала императрица на марстокийском. – Двадцатилетнее Перемирие закончилось. – Саму Ванессу, похоже, это не взволновало, и она добавила: – Карторра уже готовится к первой атаке, чтобы попытаться вновь захватить тебя. Так что будем надеяться, – она приподняла одну бровь, – что ты стоишь войны, ведьма правды.

Ванесса улыбнулась безэмоциональной, ничего не говорящей улыбкой. Затем, не произнеся больше ни слова, она ушла в обратном направлении.

А Сафи опустилась на костыль, ошеломленная. Потерянная. Она не знала, смеяться ли ей или истерически рыдать, ведь именно это и пытался предотвратить дядя Эрон и все остальные участники его плана, не так ли? Перемирие нарушено раньше времени, и мира не будет.

И уж точно Сафи не помогала планам дяди Эрона, заключая союз с Ванессой, а значит, и со всей империей Марстока. Однако она не испытывала чувства вины или сожаления по поводу своего решения. Впервые в жизни Сафи сама выбирала свой путь. Она сама разыгрывала свои карты, и никто, кроме нее самой, не направлял ее действия. Ей выпали две карты – Императрицы и Ведьмы, – пришло ей в голову. При мысли о картах таро она вспомнила Хитрого Хлыща и тут же разозлилась. Когда-нибудь она вернет свои деньги.

Наморщив лоб, Сафи достала камень нитей. Рубин сверкнул на солнце, и, увидев розовые нити, обвивающие его, девушка почувствовала себя не такой одинокой. Ей нравилось представлять, что Изольда – где бы она ни была – сейчас сжимает в руке парный камень нитей.

Пусть Сафи далеко от своей повязанной сестры, пусть они так и не обзавелись собственным домом, пусть даже сейчас она сама стала пленницей, и все же девушка не испытывала страха перед тем, что ее ждало.

Она вспомнила слова Мерика: «Твой дар, за который любой готов убить, плюс постоянные тренировки в боевых искусствах. Только подумай, на что ты способна, Сафи. Подумай, кем ты могла бы стать».

Сафи выдохнула – полный выдох, он ослабил тугой узел, в который превратилось ее сердце, и заставил его биться изо всех сил… Но ноги девушки больше не стремились нестись куда угодно. Она твердо стояла на земле.

Потому что теперь Сафи знала, что может сделать, кем может стать. Она добилась для Мерика торгового соглашения и выиграла переговоры с Марстоком. Она меняла миры и делала их лучше.

Ведовской дар Сафи вибрировал внутри, там разгоралось тепло. Она засунула камень нитей обратно и распахнула руки навстречу ветру. Ее голова закинулась назад.

Сафия фон Гасстрель наслаждалась бризом на своих щеках. На руках. И будущим, которое ждало ее в Марстоке.