Геб несколько раз вздохнул поглубже, шагая к Баби, который, к счастью для всех, не дерзнул ослушаться и покорно дожидался на противоположном краю своей пещеры ужасов. От одного только запаха тлена, заполонившего все кругом, Гебу хотелось разнести в щебень каменные стены и впустить свежий воздух. Зачем этот бог положил столько трудов, чтобы устроить себе убежище на вершине крутой горы, если очевидно, что ему нравится зарываться в землю?

Может, ради пущей недосягаемости? Баби явно не жалует гостей, все здесь буквально кричит об этом. Особенно сейчас. Перед богом-бабуином, следя за каждым его движением, стоял Хапи со скрещенными на груди руками, в одной из которых он удерживал за «поводок» все еще связанного самца-вожака. Баби, хмуря лоб, привалился спиной к стене, к его ногам беспокойно жалась обезьяна с белесой шкурой. Геб знал, что это главная самка, подруга самца, с которым он сражался на тропе и которого они с позором приволокли сюда. Геб не жалел об этом ни на миг. Иначе им пришлось бы часами, а то и днями искать Найлу по сотням пещер, гротов и берлог этой горы.

Случайная реплика Хапи привела его тогда в чувство, помогла собраться с мыслями и вспомнить, зачем они здесь и что значат эти звери для Баби. Особенно вожаки. А потом, подтащив надежно связанного самца поближе и заглянув ему в зрачки, Геб удостоверился, что в черной бездне действительно мерцает хеху. Вот тогда, зная, что мохнатая зверюга наделена безграничной мудростью, Геб в самых любезных выражениях попросил проводить их к хранителю.

Ну, и приставленный к горлу пленника хопеш не последнюю роль сыграл, что уж там.

Геб остановился перед Баби и пристально посмотрел ему в глаза, ничего хорошего там увидеть не ожидая. Звероподобный невоздержанный бог в любой момент способен выкинуть что-нибудь непотребное. С первого взгляда понятно, что он потворствует своему самому необузданному, дикому «я», уподобившись зверям, с которыми живет бок о бок. И не только обличьем.

– Ты собирался прикончить смертную, несмотря на наше предупреждение, что она жрица, – проговорил он негромко. Голос повышать не хотелось, чтобы Найла вместо необходимого ей отдыха и восстановления сил не впитывала дурную энергию. – Уже за одно это Ра должен осудить и покарать тебя.

Баби отвел взгляд – без единого, впрочем, проблеска раскаяния или стыда.

– Добыча, – хрюкнул он.

Геб переглянулся с Хапи, который, очевидно, подумал о том же, о чем и он.

– Фигасе! То есть успешница попыталась объяснить тебе, что у нас тут творится, а ты все равно решил полакомиться ею на ужин?

Геб изо всех сил пытался избавиться от ненавистных, отравляющих кровь ощущений – от паники, которая овладела им при виде Найлы, висящей в одном ряду с трупами, и кинжала, упиравшегося ей в живот.

Найла смертная. Как только погибнет ее тело, душа отправится прямиком в Дуат, и тогда он не сможет сделать ничего, только отворить перед ней врата и, как он втайне от нее поклялся, проследить, чтобы ее сердце правильно взвесили на Весах Справедливости. Но когда он в этом клялся, смерть Найлы представлялась чем-то обыденным, само собой разумеющимся. Такова человеческая природа. Люди рождаются, растут и умирают. А кому-то даже этого не достается, и они покидают землю смертных, еще не успев вкусить жизни.

Но теперь при мысли о том, что Найлы в любой момент может не стать… Что ее душа отлетит в такие дали, куда не попасть даже ему…

Геб как можно незаметнее оглянулся через плечо туда, где лежала Найла – рядом с руинами стены, которую он сам и обрушил в отчаянном стремлении пробиться к ней. Ее загораживали Нехбет, Умай и Мере, но потом девочка подвинулась – и Геб разглядел на лице Найлы улыбку. Теперь он знал ее достаточно, чтобы не обманываться: улыбку она вымучивает через силу. Ради Мере. Чтобы девочка не пугалась.

Невероятно. Найла Бек – это что-то невероятное.

И ее только что чуть не уничтожили.

– Она сказала тебе чистую правду. – Он развернулся обратно к Баби, который по-прежнему разглядывал пол, словно ему было невыносимо видеть стоящих перед ним.

Может, и так. Он столько веков общался исключительно с животными, а тут сразу три бога словно гром среди ясного неба. Ошалеешь тут. Геб попробовал посмотреть на все с этой точки зрения, поставить себя на место Баби и успокоиться, чтобы выговорить хоть слово без желания придушить его. За прекрасные губы Найлы, разбитые кем-то из этих косматых. А уж за покрасневшую от крови блузку и опухшую ногу…

Хапи ухватил его за плечо. Когда Геб вопросительно повел подбородком, друг без слов указал на пол, где вновь подпрыгивал и трясся в пыли мелкий щебень.

К тому моменту, как Геб взял себя в руки, глаза у Баби приоткрылись чуть шире.

– Лекарство, – пролопотал он, погладив самку по голове.

Та, видимо, с полуслова поняла, что хотел сказать хозяин, и, не переставая с опаской посматривать на богов, направилась к выходу. Изначальному, а не тому, который без спроса проделал Геб.

– Далеко пусть не уходит, – обронил Хапи небрежно. – Она нам еще понадобится.

Они поведали ему о происходящем между Ра и Сехмет, не забыв про вторжение в убежище Мина, закончившееся стихийным бедствием. Но лишь упоминание об участии ушебти заставило Баби перемениться в лице и помрачнеть. Геба это не удивило. Баби связан с загробным миром, для него важно все, что имеет отношение к погребальным обрядам. А выкрасть ушебти из гробниц, оскверняя души усопших, и использовать в таком черном деле – кошмарный поступок даже по меркам того, кто питается потрохами.

И спит на них.

– Мере! – позвал девочку Геб, рассудив, что Баби не представляет угрозы. Хотя бы в ближайшие минуты. – Не могла бы ты подойти?

Прежде чем приблизиться, Мере что-то сказала вполголоса своей жрице, чего та, судя по ее виду, совершенно не одобрила. О причинах недовольства Геб догадался пару секунд спустя, увидев, что девочка идет к ним одна, а старушка остается с Найлой. Беззаветная преданность Умай своей подопечной вызывала восхищение.

Баби с первого же взгляда на Мере уверился, что перед ним подлинная ур-мау. Маленькая, тоненькая и вредная, но все-таки не кто иная, как ур-мау.

– Ты должен передать вверенную тебе пару принцу богов, – ясным голосом возвестила девочка. – Он всемогущ и доставит их в целости и сохранности в безопасное место.

После минутного раздумья Баби проворчал:

– Куда.

Короткие косички Мере мотнулись туда-сюда – девочка покачала головой.

– Сожалею, но этого я раскрыть не могу. Ни тебе, никому, пока не наступит урочный час.

То же самое, слово в слово, она сказала им тогда на кораблике Муси, а это значит, что малышка затвердила уроки ур-мау назубок. Насупленный Баби глядел все так же угрюмо, и Геб заподозрил, что он просто не знает других настроений.

– Обряд, – буркнул бог-бабуин, опровергая предположение Геба: глубочайшая ненависть в голосе уступила горькой, почти мучительной покорности.

Хотя, может, это Геб сам выискивает какие-то тонкие чувства в грубом ответе. Хапи незаметно подтолкнул его локтем.

– Как думаешь, если бы я торчал как прибитый у себя в гемиспеосе, тоже бы сейчас только по-лягушачьи квакал?

Геб с усилием вздохнул и посмотрел на Баби.

– Да, мы должны провести обряд, чтобы передать мне хеху, и как можно скорее. – Несколько секунд он колебался, но все-таки добавил, проклиная себя в душе: – Пожалуйста.

Где бы уже наконец набраться злости, чтобы перестать любезничать?

* * *

Найла почувствовала себя лучше, выпив из рук Умай какую-то редкостную гадость, от которой ее и вправду чуть не стошнило. Стошнило бы непременно, если бы старушка не сделала что-то непонятное с ее горлом, нажав на какую-то одним уабам ведомую точку и помимо воли заставив сглотнуть. И как только гадость проникла в желудок, тошнота пропала как по волшебству.

По всей коже разлилось блаженное тепло, как будто ее гладили мягкие руки. Все тело, до самых кончиков многострадальных пальцев на ногах, черных от грязи, будто вздыхало с облегчением. Наверняка в этой микстуре не обошлось без какого-нибудь магического ингредиента, не каждому доступного. Даже самое лучшее болеутоляющее на такое не способно.

К тому моменту, как Мере удалилась к позвавшему ее Гебу, плечо уже перестало кровоточить и лодыжку больше не дергало так, словно там билось второе сердце. Найла опустила голову на пол – отчасти потому, что держать ее на весу не было сил, а отчасти потому, что взгляд как магнитом тянуло туда, куда не следовало. Хотя отворачиваться уже не поможет: эту виселицу она все равно не забудет до конца дней своих.

– Не засыпай, – произнес над ухом мягкий голос.

Найла распахнула глаза так резко, что внутренние уголки стегнула боль. Посмотрев по сторонам, она уперлась взглядом в старушку. Нет, не может быть… Но больше ведь некому?

– Что вы… сказали?

Умай вытаскивала из ридикюля маленький – не больше кофейной чашечки – глиняный горшочек, затянутый сверху клетчатой тканью и перевязанный обычным шнурком.

– Не засыпай, – повторила старушка, подтверждая, что этот мягкий, бархатистый голос действительно принадлежит ей. Хотя и не подходит ей совершенно. – И не кричи.

– С чего это мне… – Окончание вопроса Найла проглотила вместе с криком, когда старушка, зачерпнув из горшочка желеобразную субстанцию, провела пальцами по ее плечу.

Не грубо, без лишнего нажима, однако и не легким касанием. Найла, как и было велено, плотно сжала губы. Она уже достаточно накричалась за последние часы. Пока старушка проделывала то же самое с щиколоткой, где прикосновения оказались даже терпимыми, Найла внимательно вглядывалась в ее лицо. Она как будто увидела Умай заново только потому, что та вдруг заговорила. Получается, она здорово ошиблась, записав очистительницу в немые. Умай просто предпочитала помалкивать – по каким-то ей одной известным причинам.

– Наверное, вы заговорили со мной, потому что рядом не оказалось Мере, которая сделала бы это за вас, – предположила Найла, надеясь, что старушка не обидится.

Умай продолжала наносить бальзам. Безмолвно.

Рядом с ними материализовалась Мере.

– Обезьяна передала тебе вот это! – Она протянула Найле какую-то почерневшую спираль. Или перекрученный рог. – Это… это…

Она мучительно морщила лоб в раздумьях, пока на помощь не пришел Хапи, шагнувший к ним с улыбкой до ушей.

– Это корень рожкового дерева, – сообщил он, закатывая глаза. – Заметно, что Баби ничего не смыслит в медицине. Это же от поноса, а не от ран!

– Желудок, видимо, чужие внутренности не принимает, – пробормотала Найла.

Расхохотаться Хапи не дал короткий рев, заставивший всех встрепенуться. Найла приподнялась с помощью Мере, усевшейся позади нее, чтобы ей не пришлось опираться на твердый камень. Геб как раз освободил самца-вожака, который тотчас кинулся к самке и Баби. Тот приласкал обоих, погладив вытянутые красные носы.

Эта нежность поразила Найлу не меньше, чем внезапная покладистость бабуинов. В черных глазках косматых зверюг пропала враждебность.

– Как только все закончится, мы тотчас отсюда уберемся, – пообещал Геб богу погребений. – Ра будет признателен за твою…

Баби что-то рявкнул, не дослушав, но Геб смотрел с прежним неистощаемым терпением, не удивившись и не рассердившись. Найла обиделась бы – неужели он так быстро забыл, что этот бог ее чуть не прикончил? – если бы не знала, что Геб так устроен. Сверхчеловечески добрый, как она и говорила.

Отвернувшись, Баби опустился на колени перед священной парой. Он не проронил ни слова, бабуины тоже словно онемели, но что-то безусловно там совершалось. Еще через миг Найла и Мере одновременно обернулись к бреши, через которую лился свежий воздух, наполнившийся вдруг шорохом и потрескиванием. У обеих разом перехватило дыхание.

Десятки бабуинов надвигались из полумрака, медленно, нерешительно, не выказывая ни малейшего намерения напасть. Их было много, и все прибывало. Ни один не заходил внутрь пещеры, все застывали в проеме, тараща глаза на пару рядом с Баби. Словно что-то чуяли.

– Они пришли попрощаться, – прошептала Мере. Поразительная у этой малышки способность подбирать самые точные и вместе с тем самые горькие слова на свете.

Найла лишь кивнула в ответ. Геб уже опустился на корточки рядом с богом бабуинов и священной четой. Он безмолвствовал, Баби тоже. Бабуины не шевелились. Словно ничего и не происходило.

До тех пор, пока не началось… Баби протянул руку ладонью вверх – самец с самкой без малейшего колебания за нее ухватились. Потом Баби мотнул головой, делая знак Гебу, и тот накрыл их руки своей широкой ладонью. Найла так пристально следила за каждым движением, что, даже когда засвербело в носу, не сразу поняла: мешанину из запахов корневищ и смолы заглушает могильный смрад.

А значит, Баби высвобождает свою силу. Четыре соединенные руки слегка потемнели, словно кто-то набросил на них темную кисею. Как ни старалась Найла удерживать перед глазами всю картину, взгляд то и дело возвращался к Гебу. Она помнила, как все происходило на острове Мина перед появлением посланцев. Геба тогда скручивало от боли. Корчило, как будто…

Геб судорожно вздохнул, вжимая голову в плечи и выгибая спину дугой. Сквозь изодранную льняную рубаху было отчетливо видно, как напрягаются и сокращаются все его мышцы. Однако в этой изломанной позе он стоял не дрогнув и не издавая ни единого стона. Сдерживался, пытаясь не выдавать своих мук.

По пещере пронесся легкий вихрь, наполненный смрадом Баби. Толпа бабуинов в проеме бреши заворочалась, послышались повизгивания – как будто бы вопросительные. Смрад нарастал, пока не стал чересчур крепким. Чересчур резким. Остальные его тоже почувствовали, судя по тому, как разом начали морщиться, кривиться и зажимать носы. Столпившиеся бабуины похрюкивали и повизгивали все беспокойнее.

– Дыши ртом. – Найла натянула на нос Мере ворот ее же футболки, а потом проделала то же самое со своей.

И ровно в тот миг, когда от всепроникающей удушливой вони заслезились глаза, все закончилось. Смрад улетучился, обезьяны умолкли. Найла с облегчением вдохнула полной грудью посвежевший воздух, а Геб обессиленно опустился на пол.

– Геб! – воскликнула она с тревогой.

Хапи очутился рядом с другом мгновенно, Найла поднялась и добрела до него только с помощью Мере. Он лежал на боку, зажмурившись.

– Что с ним? – спросила Найла, падая на колени возле него и кладя руку на лоб. Не горячий и даже не в испарине. – Не получилось?

Сперва ей никто не ответил, словно остальные тоже не знали, что и думать и что ответить. Потом откликнулся Хапи, опустив ей на плечо свою огромную синекожую руку.

– Наоборот… Все путем, все как надо.

Найла обернулась к нему, но бог не обратил внимания. Его сияющие глаза не отрываясь смотрели куда-то еще, и только проследив за его взглядом, Найла поняла куда. У нее сжалось сердце.

Самец с самкой тоже лежали комком на полу, хотя Найла не заметила, как они рухнули: все это время она не сводила глаз с Геба. Но если вид бога не оставлял сомнений, что ему очень плохо, то на красных мордах священной пары не отражалось ничего. Веки прикрыты, на теле не шелохнется ни шерстинки. Найла, замерев, ждала, пока у них приподнимется грудь, пусть хотя бы едва-едва. Пока не осознала всю правду.

«Ему наверняка было очень больно. Ему все равно предстояло умереть, но не так же. Ни в коем случае не так», – сокрушался Геб тогда, после потопа.

– Я сожа… – начала Найла, однако Баби полоснул ее таким свирепым взглядом, что в горле пересохло.

– Вон. – Видя, что все смотрят на него потрясенно, бог-бабуин поднялся на ноги и заорал во всю глотку: – ВО-О-ОН!

Толпа в проеме подхватила гневный вопль, заулюлюкав и замолотив по полу, и тогда отряд сделал ровно то, что пообещал Геб, – моментально убрался прочь.