– Знаете, какой во всем этом есть положительный момент? – спросил Хапи с наигранной радостью несколько часов спустя. – Возможно, к нему уже очень давно никто не заглядывал.

– Это положительное? – Нехбет посмотрела на него с откровенным презрением. – Что мы первыми нарушим его покой после нескольких тысячелетий уединения?

– Может, он обрадуется гостям. Я бы обрадовался.

– Непременно ему передам, когда он засядет уплетать твои внутренности.

– Прекратите, пожалуйста, – взмолилась Найла, едва волоча ноги. Руку дернули – это Мере опять остановилась, но Найла только сжала крепче ее ладошку и потянула за собой. – Я готова прошагать еще несколько часов, но, если вы снова заведете эти разговоры, я сброшусь в ближайшую расщелину.

Геб оглянулся обеспокоенно:

– Зачем ты это сделаешь?

– Это фигура речи. Хотя вообще-то такое желание возникает.

Геб, до этого шедший рядом с Нехбет, развернулся и двинулся в обратном направлении. Когда он поравнялся с Найлой, ладошка Мере выскользнула из ее руки, а Геб в два шага вернулся в авангард – с радостно восседающей у него на закорках девочкой.

– Серьезно? Спасаешь ребенка? – фыркнула Найла, скрещивая руки на груди, и покосилась на Умай, которая за все то время, что они пересекали пустыню из конца в конец, не издала ни единого недовольного звука. Даже когда они принялись взбираться на эту гору. – Вас даже не спрашиваю, вы бы наверняка меня сами в пропасть столкнули, чтобы защитить Мере.

Старушка, разумеется, ничего не ответила, но глазами сверкнула. Невольно усмехнувшись про себя, Найла еще раз осмотрелась. Она до сих пор слегка поражалась Нехбет, не отступившей от обещания сопровождать их, даже когда выяснилось, что они направляются к богу с очень дурной славой, не принимающему никого и никогда (совсем, вообще, никак). И наверняка она догадалась, что дело точно дрянь, раз пришлось привлечь верховную жрицу. Но, несмотря на это, Нехбет, не задавая лишних вопросов, просто вновь вела их за собой – под нескончаемые подковырки прицепившегося к ней репьем Хапи.

Отделившись от остальных, Найла высунулась между двумя живописными скалами и окинула взглядом раскинувшийся внизу пейзаж. Хотя затмение по-прежнему скрадывало цвета, Белая пустыня близ Фарафры будто светилась изнутри.

Сливочный песок, причудливые белые скальные образования, изваянные ветрами за миллионы лет… Найла улыбнулась, представляя, как пыталась бы описать все это своим университетским друзьям. Такую красоту, такую глубину истории невозможно передать словами. Мало кого трогают пейзажи, которые нельзя увидеть самим. Найла могла бы часами рассказывать, как щемит сердце, когда любуешься этой пустыней на закате и снежно-белый песок прямо на твоих глазах превращается в золото, но даже вот настолечко не приблизилась бы к истине.

Хотя, может быть, если бы она упомянула, что под этими белыми песками по сей день покоятся пятьдесят тысяч персидских воинов, занесенных песчаной бурей…

– Ты здесь впервые?

Развернувшись вполоборота, Найла ничуть не удивилась, увидев стоящего в нескольких шагах Хапи. После спасения их из Нила он перестал маскировать свою синюю кожу, и Найла уже привыкла к этому облику.

– Нет, мне посчастливилось бывать тут раньше. Отец брал меня годовалую с собой в только что обнаруженную Долину золотых мумий, но этого я, конечно, не помню. – Она затаила улыбку, поглаживая скалу, к которой привалилась. – А потом он привез меня сюда. И, думай что хочешь, это место мне действительно запомнилось. Хотя что тут думать, оно ведь совершенно волшебное.

– Незаурядно Контар Бек тебя растил. – Хапи скрестил руки на груди (тот еще подвиг, учитывая, что каждая была размером с дыню). – И, как я понимаю, всю свою сознательную жизнь ты слышишь хвалу богу Гебу и рассказы о его героических подвигах.

– Правильно понимаешь. – Вдохнув напоследок поглубже, Найла отвернулась от Белой пустыни и посмотрела на Хапи. Нетрудно догадаться, что его привело. Абсолютно непрозрачный намек в его голосе уловил бы любой, имеющий уши. – Я не благоговею перед Гебом, у меня нет к нему слепого обожания. Он мне нравится, я считаю его замечательным человеком, хоть он и бог. Больше ничего.

– Ты тоже мне нравишься, – заявил Хапи прямо. – Правда. Для обычной смертной ты очень крута. Может быть, поэтому, а может, потому что Геб – единственный мой настоящий друг за все существование, я не хочу, чтобы кто-то из вас потом страдал. У нашей задачи есть конечный срок, и, чем бы все это ни завершилось, потом наши пути разойдутся. – Он проиллюстрировал слова жестом, разведя руки на метр с лишним. – Жизнь вернется в прежнее русло. Ты же это понимаешь, да?

Хапи говорил не самые приятные вещи, однако Найла была согласна с ним по всем пунктам. Она сама все прекрасно осознает, даже если по ее действиям этого не скажешь.

Она улыбнулась нехотя:

– Да. Вот уж не думала, что ты из породы бесплатных консультантов.

– Да ни в жизнь! – Бог Нила поскреб затылок, явно тяготясь этим разговором. – Но я никогда не видел, чтобы Геб так себя вел с кем-то из смертных. Кто его знает, может, у него там на четвертом тысячелетии в Дуате крыша протекла.

Сердце у Найлы зашлось, но она старательно сохраняла невозмутимость.

– Может, ему просто раньше не приходилось проводить столько времени в компании смертной, – проговорила она. – Поэтому тебе и кажется, что он ведет себя иначе.

Хапи фыркнул и посмотрел на нее насмешливо:

– Хочешь сказать, мне приснилось, как он тянулся к тебе губами, укладывая на стол?

Глаза у Найлы стали размером с блюдца.

– В каком смысле «укладывая»?

– Меня, конечно, не затруднит пояснить тебе значение этого слова, но…

– Эй!

Перед ними возник Геб, спустившийся обратно по косогору с Мере на закорках. Девочка обхватывала его обеими руками за шею и уютно прижималась щекой к широкому плечу.

– Вы чего? Нехбет уже собралась дальше без вас идти!

– Кто бы мог подумать! – Хапи язвительно засопел и, оглянувшись на Найлу, направился к другу. – Теперь ей не терпится встретиться с Баби?

Чем выше они забирались в гору, тем страннее становилось все вокруг. Воздух налился тяжестью, словно сгущаясь и превращаясь во что-то гораздо более плотное, затрудняющее дыхание. Запахи тоже становились тяжелее и резче, пока все не заполонила смесь корневищ и смолы. Терпкий мускусный аромат, который забивал ноздри и не желал исчезать.

Если Найла не ошибалась в своих догадках, у каждого бога имелся свой характерный запах, усиливающийся, когда магии давали выход. Поэтому так пахло дум-пальмами, когда Мин вызывал ливень. А здесь, в этом неприступном обрывистом месте, все как будто кричало: дальше ни шагу!

Если бы не очевидные причины, которые их всех сюда привели, Найла уже развернулась бы и со всех ног помчалась назад. Она четко это осознавала. На это и был рассчитан весь антураж: отвадить любого путника или заплутавшего туриста. С каждым шагом вверх температура опускалась, пока не снизилась до немыслимых для августовского Египта пределов и Найлу не пробрал настоящий холод. Она обхватила себя руками в неуклюжей попытке согреться.

Самое загадочное, что на каком-то отрезке пути Чафу уперся и отказался топать дальше. А когда Найла попробовала взять его на руки, досадуя, что вот только гуся ей еще не хватало уговаривать, к ней обернулся Геб.

– Оставь его: он это неспроста. Я уверен, он попозже нас догонит.

– Оставить? – Найла заморгала. При мысли о том, чтобы бросить здесь плешивого старикана Чафулумису, ей стало не по себе. Одно дело желать при каждому удобном случае, чтобы он пропал пропадом, и совсем другое – взять и бросить. – Нет, я так не могу…

– Клянусь тебе, прекрасная, он сумеет за себя постоять. – Геб попытался подтолкнуть ее вперед, однако она не сдвинулась с места. – Ничего с ним не случится.

Сдавшись, Найла закусила нижнюю губу и двинулась прочь от Чафу, который так и стоял там в одиночестве, склонив голову набок и провожая хозяйку взглядом. В глазах у нее защипало – не знай она, что это невозможно, решила бы, что слезы наворачиваются.

– Просто он такой маленький…

На губах Геба заиграла улыбка.

– Когда как.

В конце концов с огромной неохотой и камнем на душе Найла зашагала дальше, запретив себе оборачиваться. Мало-помалу редкие чахлые кустики и засохшие травяные кочки уступали место зеленым зарослям и деревьям, раз от раза все выше. Вознесшиеся к небу кроны погружали единственную тропку во все более плотный полумрак, пока наконец не скрыли небо полностью. Найла изо всех сил пыталась унять охватившую ее тревогу. Таких деревьев она прежде не видела никогда: стволы слишком темные, кора словно почернела насквозь, а в густой листве не шелохнется ни один лист. Как будто их опасается коснуться даже ветер. Гротескная картина и неестественная, можно подумать, что…

– Да, они мертвые, – прошептала рядом Мере.

Найла не сорвалась с тропинки только чудом. Зажав рукой горло, она сдержала едва не вылетевший крик.

– Ты разве не с Гебом? – тоже шепотом спросила она. Никто не командовал затаиться, но все вокруг намекало, что лучше вести себя как можно тише.

– Он отправил меня сюда, в хвост, из предосторожности. Нехбет что-то все время бормочет, похоже, ей не верится, что удалось так далеко зайти.

Иными словами: всемогущая вековечная богиня удивляется, что они еще живы. Обнадеживает, что и говорить. Воздержавшись от того, чтобы поделиться этими мыслями вслух, Найла прижала к себе Мере и переглянулась с Умай. Глаза старушки оставались непроницаемыми, но пристальное внимание к веткам над головой сказало все без слов.

– Мы не дадим тебя в обиду, – прошептала Найла, гладя Мере по мягким кудрям. – Не волнуйся.

– Я не волнуюсь. Я ур-мау, рано или поздно Баби придется меня признать. Я больше беспокоюсь за тебя, если честно. Если ты умрешь, это будет фиаско. Ты классная.

И хотя Мере упомянула о ее предполагаемой смерти так буднично, как о чем-то обыденном, что может случиться в любой момент, Найла прекрасно поняла глубинный смысл этих слов. Она помнила, как девочка сникла на кораблике Муси, признаваясь, что друзей у нее нет и дом она покидала за свою короткую жизнь считаные разы. Для нее все происходящее – одно большое приключение, и все его участники расширяют предельно ограниченный круг ее знакомых. И, наверное, друзей.

– Я не умру, – пообещала Найла, переполняясь нежностью.

Которая тут же схлынула, когда Мере фыркнула:

– Все мы так говорим.

Закатив глаза, Найла обозвала себя идиоткой: эта маленькая ехидна кого хочешь добьет.

По ногам вдруг потянуло холодом, и, посмотрев вниз, Найла увидела клубящийся на тропинке серый туман. Ноги рассекали его, словно воду, но за спиной он тотчас вновь смыкался, становясь непроницаемым. Как и с оазисом, Найла знала, не оглядываясь, что от Белой пустыни уже не осталось и следа. Возникало ощущение, что с каждым шагом она заходит все глубже в этот холодный туман, словно погружается в море, удаляясь от берега.

Не самое приятное ощущение. Казалось, еще шаг – и она захлебнется и утонет, хотя умом Найла понимала, что в тумане утонуть невозможно.

Она уцепилась взглядом за широкую спину Геба, следуя за его белой рубахой, как за знаменем. Хапи, как обычно, топал полураздетым, а на покрове Нехбет перья топорщились во все стороны, словно она ощетинилась, готовясь в любой момент изрешетить ими противника. Найла надеялась, что так и будет. Куда бы ни привела тропа, кому как не троим божествам встречать во всеоружии то, что ожидает впереди.

Над головой что-то прошелестело – едва слышно, так тихо и легко, что могло бы остаться незамеченным. Найла моментально запрокинула голову, однако не разглядела ничего, кроме плотного свода из черной листвы.

Незаметно для себя она замедлила шаг и опомнилась, только когда Мере настойчиво потянула ее за руку:

– Не отставай. Говорю же, я не хочу, чтобы ты умерла.

Да, это дельное замечание. Найла поспешно пристроилась позади Геба, стараясь держаться не дальше чем в полуметре. Но тут что-то закололо в затылке, а потом и в плечах, вынудив снова уставиться вверх. На этот раз ей удалось различить на фоне кромешного мрака еще более густую широкую тень, просвистевшую в кронах. И тут же пропавшую, так что ахнуть и вскинуть руку Найла успела, но указывать было уже не на что.

– Что такое? – спросил Геб, оглядываясь.

– Там что-то двигалось, – пробормотала Найла, напряженно всматриваясь в хитросплетение ветвей.

Все остановились и последовали ее примеру. Секунд пятнадцать в тишине слышалось только дыхание присутствующих, а потом Хапи не выдержал:

– Нечего нам тут сцены из хорроров разыгрывать, успешница.

– Совершенно не собиралась. – Найла посмотрела на него недобро, а потом прерывисто выдохнула. – Ладно, идемте дальше. Но будьте настороже.

После этого и Нехбет, и Хапи, и Геб то и дело переводили взгляд с вьющейся перед ними тропы на деревья. У Найлы уже не просто покалывало в затылке – все тело тревожно сигналило, требуя немедленно развернуться и бежать прочь. Заглушить вопли инстинкта можно было только целенаправленным усилием – примерно как перестать дышать или моргать.

Найла понимала, что это все в голове. Чаще всего страхи мы надумываем и внушаем себе сами, а она считала себя достаточно рассудительной, чтобы не поддаваться внушению. Не исключено, правда, что против бога загробного мира у нее нет приема. Потому что, для начала, это место в принципе не предназначено для простых смертных. Таких, как она.

Из раздумий ее вырвал характерный шелест рассекаемых листьев. Затаив дыхание, Найла украдкой огляделась. На этот раз она высмотрела не одну тень, а сразу несколько. Три, четыре, пять… Она бросила подсчитывать, осознав, что за этими стремительными пятнами не угнаться взглядом.

– Смотрите! – окликнула она авангард самым громким шепотом, на который отважилась.

Геб напрягся:

– Видим.

Не сбавляя шага, они сгрудились еще теснее. Найла практически уткнулась носом Гебу в спину, прикрывая идущую между ними Мере. Справа от нее держалась Умай, цепко ухватив девочку повыше локтя.

Хапи изящно пошевелил пальцами в воздухе, будто перебирая струны невидимой гитары, и в руке у него блеснул хопеш.

Хотя Хапи проделал это совершенно бесшумно, вокруг зашелестело громче. Тени перестали таиться, ветви закачались и затряслись, осыпая ворохом листьев. Один из них оцарапал плечо Найлы, и она невольно зашипела от боли. Царапина оказалась порезом длиной в полпальца – набухшая там капля крови сорвалась вниз раньше, чем Найла успела зажать рану рукой.

Капля пропала в волнах тумана, однако Найла с точностью до тысячной доли секунды могла определить, когда она коснулась земли… Потому что именно в этот миг над ними разверзся ад.

Отовсюду понеслись истошные вопли, от которых у Найлы заложило уши, уже привыкшие к мертвой тишине. Деревья словно ожили, сгибаясь так, что самые высокие ветви касались подножия. Ой, нет! Кажется, это не ветки. Это те самые тени, которые теперь глухо и увесисто приземлялись вокруг. И вот теперь, несмотря на полумрак, Найла поняла, кто это и как им удавалось так проворно двигаться в кронах.

Бабуины! Кто же еще – бурые, с косматой гривой по плечам и, конечно, с длинным красным носом. На этом, однако, сходство с безобидными зверушками, которых Найла видела много раз, заканчивалось. Даже крупный бабуин будет человеку примерно до пояса, а эти… Тот, которого Найла разглядела первым в нескольких шагах от Нехбет, бил все рекорды. Он стоял, опираясь на костяшки передних рук, и даже так, внаклонку, выглядел великаном. Что уж говорить о длиннющих верхних клыках, доставших до самого подбородка разинутой голодной пасти, когда он взревел.

Он был не один. И не самый большой. С холодеющим сердцем Найла осознала, что, судя по окраске, это самки, а они всегда заметно мельче самцов. Так что можно не сомневаться: перед ними не обычные животные и вряд ли они будут есть с руки и дадут себя погладить.

Геб уже призвал жезл, а вторую руку отвел за спину, загораживая и оберегая всех трех идущих следом. И тут земля содрогнулась. Найла высунулась из-за спины Геба, чтобы выяснить, что это такое огромное спрыгнуло прямо перед ними.

Во рту у нее моментально пересохло, а душа ушла в пятки и, кажется, улетела прочь. Вот он, альфа-самец собственной персоной. Его выдавала пышная серебристая грива. А еще величественная суровая морда и то, как он, мазнув взглядом по всем, остановился на Гебе. Царь зверей, с ходу опознавший принца богов. По крайней мере, так это представилось Найле. Последнее, что она разглядела, – белую прядь над самым лбом альфы.

Ее рванули за блузку сзади – так сильно, что она шлепнулась на копчик, едва успев выпустить руку Мере, чтобы не дернуть ее за собой. Мгновенно перекатившись вбок, Найла попыталась встать. Но в ее плечо вцепились так, что она взвизгнула, а потом потащили назад, уволакивая от остальных.

Хрипя от боли, Найла извернулась, пытаясь отцепиться. Пальцы нащупали что-то твердое, и, вывернув шею насколько удалось, она увидела разъяренную морду бабуина. Маленькие, словно галька, черные глаза смотрели на нее в упор и полыхали ненавистью. Твердокаменные когти держали мертвой хваткой – вырваться из них не было никакой возможности, разве что остаться без кожи. Просунув руку дальше, Найла нащупала шерсть и дернула изо всех сил, надеясь заставить противника отступить.

Наоборот – только разозлила сильнее. Когти впились в плечо еще яростнее, хотя казалось, что дальше некуда, и у Найлы потемнело в глазах от захлестнувшей боли. Когда, отчаянно моргая, она обрела зрение вновь, стало понятно, куда ее так бесцеремонно тащат. К деревьям. И ясно было даже дураку, что это очень и очень скверно. Судя по доносящимся звукам, остальным приходилось ненамного лучше, чем ей, а то и хуже.

Найла попыталась затормозить пятками, но только потеряла сандалию и поцарапала ногу. Она поискала, за что бы еще зацепиться – за что угодно, хоть за соломинку, – и высмотрела в ползучем тумане, который теперь обволакивал ее целиком, большой извилистый черный корень. Рукой, на каждое движение отзывавшейся такой болью, словно ее отрывали от тела, Найла хвататься не могла, поэтому подсунула под корень ногу и заклинила стопу в его изгибе.

Выдержать последовавший рывок, когда бабуин попытался сдвинуть застрявшую добычу с места, Найле удалось, только стиснув зубы так сильно, что заломило десны. Противник, не сдаваясь, свободной рукой поволок ее за волосы. Найла растянулась, как на дыбе, однако ногой держалась крепко, заодно ввинтившись пяткой в землю. Сдвинуть ее бабуину удалось не больше чем на пару сантиметров, но от боли в лодыжке Найла все равно взвыла.

Бабуин засопел, судя по всему возмущенно, а потом заверещал на ультразвуке во всю мощь своих легких. Найла мгновенно оглохла на повернутое к нему ухо и, сжав в кулак здоровую руку, в отместку врезала наугад себе за голову. Угодив во что-то шерстистое, она с удовлетворением услышала жалобный всхрап, означавший, что удар был не напрасным.

Эх, ей бы сейчас хопеш…

– Найла! – пробился сквозь вопли бабуинов голос Геба.

Набрав побольше воздуха, она крикнула:

– Здесь! Я здесь!

Волосы отпустили, но в челюсть тут же прилетел красноватый кулак. Губы распластались по зубам, языку стало солоно от крови. Из глаз сами собой брызнули слезы – зверюга своего добилась, теперь слова ни выговорить от боли.

Схвативший ее бабуин тем временем перестал верещать, дождавшись сородича. Найла и раньше знала, что это умные животные, владеющие сигналами общения, но чтобы на таком уровне…

Новоприбывший подскочил к корню и без всяких сантиментов рванул ее за ногу. Ему, похоже, было все равно, целой высвобождать добычу или по частям. Он просто выворачивал стопу, пока не выкрутил ее под таким углом, что дальше только выламывать. К этому моменту боль зашкаливала так, что Найла и сама обрадовалась, когда ступня выскочила из-под корня.

Избавившись от помехи, ее потащили дальше, и туман остался позади. Видимо, он стелился только по тропе, не проникая под деревья. Найла плохо разбирала, куда они направляются, пока наконец бабуин не выдернул когти из ее плеча, заставив замычать сквозь зубы от боли.

Найла лихорадочно пыталась сориентироваться. От удара по лицу в голове туманилось, поэтому мозг ворочался медленнее обычного, теряя драгоценные секунды. К тому моменту, как Найла наконец зашевелилась, собираясь воспользоваться неожиданной свободой, ее вновь обхватили за ноги и рванули – на этот раз вверх. Она опрокинулась вниз головой, спина проехала по чему-то холодному и шероховатому, а кровь застучала в висках.

Веки поднимались и опускались с трудом. В глазах плыло, к горлу подкатывала тошнота, и занозой покалывала мысль, что это явно сотрясение. Ради Аллаха, какая же силища у этих зверюг? Они ведь ее почти вырубили.

В спутанные мысли ворвался знакомый голос. Женский. Девчоночий. От которого дыхание участилось, а сердце погнало кровь в более подходящие русла, помогая собраться.

– Мере, – пролепетала Найла разбитыми губами. Получилось жалобно. Она повысила голос. – Мере!

Над ухом раздался рык, означавший только одно: если бы похититель не был так занят затаскиванием Найлы на дерево, ее зубы уже летели бы веером во все стороны. Поэтому, не дожидаясь, пока до этого дойдет, она заорала изо всех оставшихся сил:

– ГЕБ!

* * *

Геб слышал Найлу. Не только голос, но и звучавшие в нем бессилие и страх. И хуже всего, что на этот раз голос раздавался дальше, чем в прошлый. Ее утаскивают… И догадки о том, куда утаскивают, одна другой хуже. Геб никогда не бывал у Баби, да и виделся с ним так редко, что по пальцам пересчитать можно. За исключением бессмертия, ничего общего у них не было, и к добровольному затворничеству этого бога Геб относился с уважением. Но сейчас он об этом жалел. Потому что даже предположить не мог, с чем они столкнулись (помимо нечеловеческого сопротивления каждому их шагу и нашествия бабуинов-переростков) и зачем обезьяны уволокли Найлу.

«Это же неправда, что он пожирает человеческие внутренности?» – спросила давеча эта прекраснодушная, ни о чем не подозревающая девушка.

Баби не просто пожирал. Как и у многих божеств Дуата, представления о жизни и смерти у него были своеобразные, а поступки всегда оказывались на грани между допустимым и недопустимым. Однако, поскольку большую часть времени он ни с кем не общался, а дело свое делал, никто не считал нужным вмешиваться. Для богов зло и добро относительны, оба должны идти рука об руку, а для этого приходится порой на что-то смотреть сквозь пальцы.

В мире должно происходить светлое. И в противовес ему – темное.

Однако Найлы все это не коснется. Он этого не допустит. Даже если придется сокрушить все треклятое логово Баби.

– Найла! – с нарастающей тревогой позвала малютка Мере.

Вновь крутанув жезл в руке, Геб с глухим стуком впечатал наконечник прямо в грудь самцу-вожаку. У любого другого живого существа от такого удара вышибло бы дух – этот же просто отлетел метров на десять. Дожидаясь, пока он поднимется и пойдет в атаку снова, Геб оглянулся на Мере и Умай, которых они с Хапи и Нехбет взяли в кольцо, когда напали бабуины. Вот только Найлу они прикрыть не успели.

Он перехватил взгляд Хапи.

– Это предки! – пропыхтел друг, вздымая хопеш. Клинок разил бабуинов мастерски, однако впустую. Обезьянам все было нипочем – ни ран, ни крови. – Нам их не перебить, они уже мертвы. Как и все остальное, что нам встретилось по дороге.

Геб так и подозревал. С того самого момента, когда расул отказался идти дальше, он догадывался, что они входят в некое мнимое пространство, вынесенное за скобки, как зал совета эннеады. Они не покидали землю смертных, но очутились в той ее плоскости, где не действуют привычные законы и где непрошеным гостям места нет. Но эти подробности его сейчас не интересовали. Геб не собирался отступать, даже рискуя разгневать Баби еще сильнее и остаться ни с чем, если тот откажется их слушать.

Он упер жезл в землю и сосредоточился. С незапамятных времен он не использовал свое могущество в полную силу, потому что оно бывает не только созидательным, но и разрушительным. Однако разве сейчас не самый подходящий случай вспомнить, каково это?

На плечо опустилась ладонь Нехбет.

– Я знаю, о чем ты думаешь, но нет, сейчас не тот случай. Хапи прав: ты их не перебьешь, только отбросишь, а вот смертную можешь, сам того не желая, ранить. В прошлый раз, если ты запамятовал, твои показательные выступления закончились расколом континентов.

– Тогда что ты предлагаешь? Найла с каждой секундой все дальше.

– Я в курсе! – прохрипел рядом Хапи. Один из бабуинов, подобравшись поближе, изловчился полоснуть когтями его бедро, но, даже скривившись от боли, он не издал ни единого стона. – Да чтоб вас, я не понимаю, как Баби пришло в голову окружить себя этими страхолюдинами. Да, вы уроды! И я знаю, что вы меня поняли!

Геб лихорадочно вдумывался в слова Хапи, одновременно меряясь взглядом с самцом-вожаком, который уже ринулся на него вновь, только еще сильнее разъяренный предыдущей взбучкой.

А… Вот оно что.

Геб улыбнулся и напружинил ноги, выжидая.

* * *

Открыв глаза и не узнав ничего вокруг, Найла догадалась, что какое-то время пробыла без сознания. Все снова тонуло во мраке. Она помнила, как ее волокли сквозь кроны, образующие широченный лабиринт тоннелей. Помнила, как пыталась расковырять переплетение веток и провалиться вниз – на тропу или куда угодно, пусть даже ценой пары переломов. Тогда явилась еще одна обезьяна – на этот раз самка с очень светлой, почти белесой шкурой – и, усевшись рядом, обдала ее таким презрением, что красноречивее было бы только обругать нецензурно. Впрочем, кто их знает, Найла уже не удивилась бы, окажись они говорящими.

Первые двое тем временем убрались прочь, перебрасываясь негромкими звуками, напоминающими мяуканье, и Найла уже не сомневалась, кто перед ней. Главная самка. У которой, в отличие от ее подчиненных, разговор со строптивыми пленниками был короткий: зажав шею Найлы, будто в тисках, своими железными руками, она принялась давить, не обращая внимания на хрипы и трепыханье, пока мир перед глазами Найлы не померк.

Вспомнив этот жуткий миг, Найла осторожно ощупала шею. Болело как от ушиба, не более. Она попробовала сглотнуть ту жалкую слюну, которую удалось собрать в пересохшем рту, – ощущение не из приятных, но глотается. Надо же, кто бы мог подумать, что самка бабуина окажется специалистом по отключению сознания без особого вреда для организма.

С плечом и лодыжкой дела, однако, обстояли гораздо хуже. Сердце выпрыгивало из груди, а при попытке приподняться на локтях вновь накатила тошнота. Однако, стараясь опираться только на здоровую руку и оттолкнувшись коленом, она все-таки выжала себя вверх. Болело все, что можно и нельзя, даже копчик, но теперь она по крайней мере осмотрелась.

И сразу же об этом пожалела.