Я не теряю время даром, освещая остальной Уорблер. Ночь на редкость холодна, пар от дыхания клубится в воздухе. Почти никого на улицах. Даже в таверне тихо, все греются у себя дома. Я одна тут мерзну. Только когда я делаю промах, меня замечают, а когда я тружусь на износ, этого никто не видит. Тут есть над чем подумать; мой гнев вырывается вместе с дыханием и растворяется в тумане. Может, Генри прав и я спутала приоритеты?

Подойдя к фонарю Гидеона, я задвигаю эту мысль подальше. Ставлю стремянку, поднимаюсь, открываю, вычищаю, подрезаю, зажигаю. Спускаясь, я качаю головой, торопливо подхватываю инструменты и направляюсь к следующему фонарю. Нет, ничего я не спутала. Семья всегда на первом месте.

По спине пробегает дрожь, но я заставляю себя не оглядываться на мастерскую Гидеона, чтобы не увидеть его бдительный силуэт. Я стараюсь не думать о нем. Сейчас ему нет места в моих мыслях. Ни сейчас, ни впредь.

Туман подгоняет меня к следующему фонарю, безмолвно уговаривая с каждым шагом, размывая меня, пока я не зажгу фитиль. Я не могу ставить свою судьбу в зависимость от причуд уорблерских мужей. Я должна взять слово на завтрашнем заседании. От этого зависят жизни Пру и мамы. Нам нужны деньги, которые я приношу домой, чтобы платить за еду, свет, уголь. Женщина в Уорблере не заработает больше, чем фонарщицей, ни на какой другой работе. И от Пру я не могу требовать больше того, что она уже делает: заботится о маме, готовит, убирает, оберегает домашний уют и мой душевный покой.

Без меня они пропадут. Только подумаю, что дело Па продолжит кто-то другой, и снова вижу, как он болтается в петле.

* * *

На следующее утро, когда я заканчиваю смену, иней успевает растаять. Октябрь небывало теплый, и голубое небо исполнено спокойствия. А я между тем не нахожу себе места, продумывая доводы в свою пользу, например: за четыре года моей работы фонарщицей это первый раз, когда погас фонарь. И что еще важнее, никто из наших людей не пропал без вести и не был найден мертвым. Заезжие китобои – да. Но из наших – никто. Тогда как за время службы Па пропали четыре женщины.

Наполнив канистру, я спешу домой, чтобы поскорее поговорить с Пру. Несмотря на нашу ссору, она должна знать о ситуации, в которую я поставила нас троих. Вчера вечером мне не удалось ее застать: к тому времени, как я закончила первую смену, Пру уже легла спать. Когда я тоже заснула, проворочавшись, как мне показалось, не один час, я снова увидела тот самый кошмар с горящей рекой, кораблем и кричащей фигурой на носу, вселяющий в меня такой ужас, что я думала, что сейчас захлебнусь в нем.

Весь день меня преследует чувство беспомощности. Сердце бешено колотится, когда я возвращаюсь домой, чтобы подготовиться к заседанию совета. Переступая порог, я стараюсь сохранять спокойное выражение лица, но, когда Пру поднимает взгляд от стола, понимаю, что я плохая притворщица. Ее тревога сильнее гнева из-за нашей ссоры.

– Темп? Что случилось?

От нее почти невозможно скрыть свои чувства. И мне редко приходилось это делать. Переодеваясь в чистое платье, я объясняю, что произошло с фонарями и как они могут быть связаны, даже если вероятность этого ничтожно мала, с исчезновением Молли. Но Пру, несмотря ни на что, убеждает меня, что все в конце концов образуется. Это я должна заботиться о ней. А не наоборот.

– Ты не потеряешь свое место, Темп. – Она укладывает мне волосы в скромный узел и повязывает сверху шляпку. – Все будет хорошо. Вот увидишь.

Не могу сказать, что разделяю ее беспочвенный оптимизм, но все равно ценю ее старания, ее врожденную способность преодолевать невзгоды и давать утешение. Мне этого катастрофически не хватает. Она провожает меня ободряющей улыбкой. На мгновение мне кажется, что все действительно обойдется, когда на подходе к ратуше меня встречают свежий запах листьев и аромат осенних ломоносов и фрезий. А также закрытая дверь.

Внутри у меня все сжимается, когда Мэтью, сторож, преграждает мне путь. Он соглашается передать, что я хочу говорить. Вернувшись, он жестом указывает на одну из скамеек во дворе и пожимает плечами. Совет обсуждает мою судьбу за толстыми дверями. Я почти час просиживаю на солнце, и мои веки тяжелеют, а решимость улетучивается.

Двери распахиваются, нарушая тишину двора, и я вздрагиваю. Почему мне не дали возможности высказаться? Я вскакиваю и бросаюсь к ступеням, по которым спускаются знатные уорблерцы, надеясь, что мое раздражение не слишком заметно. Одни разговаривают, другие спешат вернуться к своим делам. Среди них отец Молли, аптекарь. В потупленном взгляде досада и страх, лицо изрезано морщинами. Затем он замечает меня и еще больше мрачнеет. Внезапно он делает шаг в мою сторону. Рядом с ним возникает Генри и кладет руку ему на плечо.

Отец Молли качает головой и выпячивает подбородок:

– Твое молчание может стоить мне дочери. Как ты будешь с этим жить?

Яд в его голосе проникает мне в самую душу. Лучше бы он меня просто ударил. Он стряхивает руку Генри и проходит мимо меня, тяжело ступая по брусчатке, пыша злобой. Остальная толпа расходится, попрощавшись с сердцем городского совета – Гидеоном. На нем чистая рабочая рубашка с воротничком, коричневые подтяжки, бежевые брюки и большие башмаки. Несмотря на заросшую физиономию и грубую одежду, рядом с разодетыми в атлас гладко выбритыми богачами он выглядит единственным, с кем нужно считаться.

Он ловит мой взгляд, и у меня внутри все обрывается. Он не улыбается, нет, но в его взгляде читается удовольствие, и он наклоняет голову влево. Возможно, это неосознанное движение. Но я чувствую, что он делает это намеренно, как будто оценивая меня. Словно взвешивает полено. С каждой секундой у меня все сильнее зудит голова.

Я с трудом отворачиваюсь, переводя внимание на Генри. К нему присоединяется мэр Олбрайт, подходит ко мне поближе. Невысокий мужчина с круглым животом, он без труда завладевает вниманием. Возможно, компенсируя недостаток телосложения, его отрывистый голос остер, как бритва, и прозрачен, как вода.

– Мы больше не потерпим ошибок, госпожа Бирн. Ваши халатные действия могли привести к потере ценного члена нашего сообщества. Однако мы, совет, решили дать вам второй шанс. – Он вскидывает палец и смотрит на меня с прищуром. – Еще одна ошибка, и вас отстранят от ваших обязанностей.

Корсет мне слишком тесен. Я вся горю. Я открываю рот, чтобы объясниться, но Генри за спиной мэра быстро качает головой. Я с трудом сглатываю, сжимая кулаки от нерастраченного гнева. Мэр Олбрайт смотрит на меня свысока, его брови изогнуты в ожидании. Я каким-то образом умудряюсь сделать реверанс, но не могу заставить себя поднять глаза и только выдавливаю:

– Спасибо.

Удовольствовавшись моим смиренным ответом, мэр хмыкает:

– Не всем везет всегда иметь заступника на своей стороне.

Я хочу спросить, что он имеет в виду, но он неторопливо удаляется, хлопая кого-то по спине, и они расходятся, довольные друг другом. Я поворачиваюсь к Генри, ища объяснения. Он выдыхает:

– Отец Молли хотел тебя вытурить, но за тебя вступился Гидеон. Его мнение имеет больший вес, чем у многих присутствовавших, даже учитывая обстоятельства.

– Гидеон?

Корабельного резчика не видно поблизости, и все же я дергаюсь, как будто мне в шею вонзился крючок, закинутый Гидеоном.

– Он говорил о твоей многолетней службе без единого происшествия. Но все равно было решено, что, если Молли найдут при подозрительных обстоятельствах, твое помилование будет отменено. – Генри снова надевает котелок. – Больше никаких ошибок.

Я киваю, потому что не в том положении, чтобы спорить. Но что-то в замечании мэра не дает мне покоя.

– Мэр сказал, что у меня всегда есть заступник. Я не понимаю.

– В каком смысле?

– Гидеон заступился за меня сейчас, но ведь это разовый случай. – Я хмурюсь. – Он не всегда был на моей стороне.

– Я не уверен. Может, ты спросишь его самого? – Генри пожимает плечами и уходит. Никто не смотрит на меня, и вскоре двор пустеет.

Я должна быть благодарна Гидеону за то, что он выступил в мою защиту. Привел все доводы, которые я привела бы сама, если бы мне дали слово, если бы я была мужчиной. А сейчас я чувствую, как его крючок все глубже вонзается в мою плоть. Я не хочу иметь ничего общего с Гидеоном, однако он не оставляет меня в покое. И в данном случае я не могу злиться на него, ведь он, возможно, спас меня. Нас с мамой и Пру. Но это не значит, что он в конечном счете не навлечет на нас гибель. Или не обидит Пру.

Быть в долгу перед кем-то недопустимо. Особенно перед Гидеоном. Ведь он рассчитывает, что я не останусь в долгу перед ним?

У меня сосет под ложечкой. Я бросаю взгляд мимо Генри, удаляющегося по улице, и нахожу неспешно идущего Гидеона. Он еще не дошел до угла. Я бегу, шлепая ботинками по земле. Подбираю юбки, не заботясь о том, кто меня увидит. И настигаю его у церкви, не обращая внимания на неодобрительный взгляд священника, метущего паперть.

– Гидеон?

Он замедляет шаг, его движения обретают четкость, когда он оборачивается. Его голубые глаза останавливаются на мне.

– Это ничего не меняет, – выпаливаю я.

Мое внимание привлекает его рука: большой палец поглаживает указательный. Я отвожу взгляд и снова встречаюсь с его сверкающими глазами. Он смеется надо мной.

– Боюсь, я не понимаю.

– Ваше решение высказаться в мою пользу. Помочь мне остаться фонарщицей. Я это ценю, но это ничего не меняет.

– Я сделал это не ради тебя. – Он говорит так мягко, как будто журит ребенка. – Я сделал это ради Пруденс.

Я прикусываю язык от охватившего меня смущения и проглатываю гордость, чувствуя медный привкус крови. Разумеется, он сделал это ради Пруденс.

«Держись подальше от Гидеона». Предупреждение Па всегда отдавалось у меня в ушах колокольным звоном. Не вложила ли я в эту ситуацию больше смысла, чем она того заслуживает? Па давно с нами нет. Возможно, Пру была права: я слишком превозношу того, кто фактически бросил нас. Сама я сильно изменилась за прошедшие годы. Возможно, что и Гидеон.

Коснувшись воображаемой шляпы, Гидеон разворачивается, как будто мы просто обсуждали погоду, а не мои ложные предположения. Я смотрю ему вслед и понимаю, что забыла спросить его о замечании мэра. Затем ловлю себя на том, что провожу большим пальцем по указательному, как делал он, и убираю руку в карман.

Мое внимание отвлекают шепотки, клюющие меня, как чайки – моллюсков. Я поворачиваюсь к тротуару. Сюзанна и еще одна девушка, чье имя я не могу вспомнить, отнимают руки от своих ртов, поглядывая на меня. Они даже не пытаются казаться пристыженными из-за того, что их уличили в сплетнях. Сюзанна приподнимает бровь и кривит губы. В ее ухмылке сквозят осуждение и презрение. Она не стоит моего внимания.

Перед выходом Пру попросила меня купить что-нибудь по пути в магазине. Не имея других планов, я иду своей дорогой, и мои шаги становятся легче, чем были с утра, но до летящей походки мне еще далеко. Теперь у меня новая забота. Впредь за мной будут приглядывать в оба. Любое неверное движение, любую мелкую оплошность используют против меня. Но мне хотя бы дали время.

Пристань встречает меня знакомым запахом вяленой трески, а в доках кипит жизнь. Загружают припасы на «Элизабет», выходящую в плавание на следующей неделе. Это третий по величине корабль китобойной компании «Серебряная звезда». Весь флот принадлежит Эндрю Калверу, самому богатому человеку в Уорблере. Если Гидеон вызывает уважение благодаря своему таланту, престижу и характеру, то Эндрю – благодаря своему богатству. Сюзанна, которая в данный момент прожигает мне спину взглядом, – его единственная дочь.

«Элизабет» достаточно велика, чтобы провести в плавании несколько лет, будь на то воля мистера Калвера. Поговаривают, что кораблям с некоторых пор приходится заходить все дальше и дальше, чтобы найти китов. Эти создания начали покидать свои привычные места. Я не могу не задаться вопросом: неужели на них столько охотились, что они почти перевелись? Это как с малиной. Кусты не плодоносят вечно. В конце концов все ягодки кончаются.

Остается надеяться, что со временем киты еще размножатся. Нантакет практически уничтожил популяцию кашалотов ближе к берегу, вынудив суда отплывать все дальше, либо в холодные воды на севере, либо в теплые на юге. Я слышала, как кто-то из китобойной команды сказал, что они при первой возможности отчалят в теплые воды. Возможно, на мыс Горн. Не могу представить такое место, которое не менялось бы круглый год. Не возникает ли там ощущение, что время остановилось? Словно вы навсегда застряли в одном моменте?

Китобойные бригады составляют немалую часть населения Уорблера, поэтому нет ничего необычного в том, что многие из наших мужчин подолгу не бывают дома. Это дает оставшимся женщинам больше власти и права голоса. Думаю, в этом одна из причин, почему мне разрешили работать фонарщицей. К тому же городской совет может мне недоплачивать. Пожалуй, стоит прибегнуть к этому доводу, когда совет захочет лишить меня работы в следующий раз.

Мое внимание привлекают крики с причала, где стоит «Элизабет». Молодой китобой уронил ящик, и тот разбился, рассыпав содержимое. Какая жалость. Капитан, красный, как свекла, кричит на китобоя. Я отвожу взгляд от несчастного мальчишки и захожу в магазин под возвещающий обо мне звон колокольчика. Внутри пахнет пчелиным воском и чайными листьями. В углу мальчик перекладывает свертки с мукой, но в остальном все полки заставлены. Владелец, должно быть, предвидел отъезд «Элизабет» и набрал всего в двойном объеме.

Внушительную лысину мистера Лэндона обрамляют седые прядки, напоминающие чаек. На кончике его изящного носа балансируют очочки, грозя вот-вот соскользнуть. Он выпрямляется, ростом ненамного выше меня, берет ручку и заносит ее над блокнотом.

– Добрый день, Темперанс. Чем могу сегодня?

– Обычный набор. Банку «Хайсона»[9], две свечки и уголь, будьте добры.

Он кивает, записывает мои покупки и идет вдоль задней стенки, чтобы отсыпать мне чаю, прежде чем взять остальное. Свечи берет восковые, зная, что спермацетовые мне не по карману. Судя по всему, их в магазине осталось немного. Полагаю, если «Мириам» вернется с хорошим грузом, магазин пополнится желанными свечами. Они горят дольше, чище и ярче, чем восковые или сальные. Кроме того, не так сильно пахнут. Их делают из жира кашалота, и достать их непросто, особенно в небольших китобойных поселениях вроде Уорблера.

Мысли о китобойном промысле прогоняет звон колокольчика. В дверях возникает мужчина, и мои нервы, только начавшие успокаиваться, натягиваются от страха. Это Леонард.