Он обхватил её лицо руками и поцеловал. «Я бы тоже взял тебя в любой день. Я мог бы предложить ей Савича, но, думаю, он причинит мне боль».

Она поцеловала его в ухо.

Чейни сказал: «Знаешь, я позвонил своим родителям и рассказал им о тебе».

«О боже, я ещё не подумала о твоей семье. У тебя большая семья?»

«О да, три брата, две сестры, дюжина племянников и племянниц, и, конечно же, мои родители, и никто из них не очень хорошо справляется со своими делами. Но моя семья будет обожать тебя, Джулия, впихнет тебя в свою жизнь, хочешь ты этого или нет, и сразу же начнёт вмешиваться – решения о карьере, отпуске, где мы проведём Рождество, в какую школу пойдут наши дети – и это не прекратится, даже если мы переедем на Аляску. Как только ты выйдешь за меня замуж, твоей личной жизни придёт конец. Ты сможешь с этим жить?»

«Звучит замечательно. Они ведь мало обо мне знают, не так ли?»

«Нет, но когда они узнают, они будут приветствовать тебя как такую героиню».

Джулия увидела пару туристов в джинсах и футболках с короткими рукавами, которые пытались укрыться от холодного ветра, сильно дрожа от холода. Надо было сказать им, что, возможно, выглянет солнце, но вместо этого она запрокинула голову и разразилась

«Завтра». Ещё несколько дрожащих от холода туристов, стоявших в двадцати футах от неё, обернулись и прислушались. Когда она закончила, они зааплодировали. Она слегка поклонилась и помахала им рукой.

Она сказала: «Мне сегодня звонил окружной прокурор. Ты готов к этому, Чейни? Дело в том, что он извинился. У него куча доказательств против Томаса Паллака, и, учитывая, что Шарлотта более чем охотно дала показания против него, я знаю, что он говорил серьёзно».

Сколько бы извинений ни принес прокурор Джулии, Чейни все равно хотел бы нанести ему удар по челюсти.

«Я снова в центре внимания папарацци, по крайней мере, на какое-то время. Они сфотографировали меня дома, когда я разговаривал с одним из страховщиков».

«Пока они не выследят тебя до моей квартиры, мы в безопасности».

Она вздохнула и прижалась к нему покрепче. Ветер стих, туман сгустился, и теперь он почти полностью скрывал верхушки башен моста. Она сожалела, что сегодня солнца не предвиделось. Они обе вздрогнули при виде двух одиноких парусников на широком плесе, резко накренившихся.

«Нет более прекрасного места на земле, — сказала она, — даже если половину лета вы замерзнете».

Он улыбнулся, чувствуя себя настолько счастливым, что готов был лопнуть от счастья. Не так давно он...

Он получил приглашение на свидание в четверг вечером в «Крабовый дом» на пирсе 39. Он не получил свою чоппино, он получил Джулию.

Судьба была для него чем-то удивительным, но он её принимал. Что касается местных колдунов, то он представлял, как им всегда будет трудно не закатывать глаза. Он представил себе Бевлина Вагнера в его скользящем полотенце и ухмыльнулся.

Он сказал: «Давайте сварим кофе и поговорим о новом доме, который мы собираемся найти».

МАЭСТРО, ВИРДЖИНИЯ

Вырыть могилу Кристи было легко. Бобби Рэй Паркер и Линн Томас не пользовались техникой, в этом не было необходимости. Ранним утром под моросящим дождём, начавшимся накануне вечером, они копали всё глубже и глубже, но земля всё ещё была влажной и податливой. Они говорили о Кристи Нобл, о её доброте, о том, как она кричала во весь голос на играх своих сыновей, и о том, как порой жизнь бывает невыносимой, и это несправедливо, не правда ли?

Но, по крайней мере, она наконец вернулась домой.

Четыре часа спустя Дикс смотрел на огромную мокрую черную кучу плодородной земли, на три красные розы, аккуратно уложенные на ней, и чувствовал боль, словно от пореза в сердце.

Он держал своих мальчиков за руки, которые крепко сжимали его руки во время короткой литании у могилы преподобного Линдсея, его глубокий тихий голос каким-то образом достиг последнего человека в толпе, состоявшей по меньшей мере из пятисот человек, которые все пришли прямо с поминальной службы в Первой пресвитерианской церкви Маэстро на кладбище Пенхаллоу, чтобы присутствовать на погребении Кристи Холкомб Нобл рядом с ее матерью.

Дикс посмотрел на Холм Одинокого Дерева, на одинокий дуб, древний страж, неусыпно охраняющий холмы и ряды могил. Его листья красиво зеленели. Внезапно солнце выглянуло из-за облаков, размытое сквозь лёгкий дождь, и он увидел, как капли дождя яростно сверкают на дубовых листьях. Он сжал руки своих сыновей, и они медленно подняли головы и посмотрели туда, куда он кивнул, на этот старый дуб, на солнечный свет, пробивающийся сквозь дождь. Он услышал вздох Роба и почувствовал, как оба мальчика прижались к нему.

Дикс чувствовал Савича и Шерлока позади себя: Савич – твёрдая, как стена, а Шерлок – рука которой легко лежала на его плече на протяжении всей церемонии прощания. Его гнев на Савича давно угас, но он помнил, как ему хотелось ударить Савича по лицу, когда тот наотрез отказался показать ему останки Кристи. Почему? – спросил он. Ты уже… иметь образ, который вы хотите сохранить в своем разуме и своем сердце на всю жизнь Всю оставшуюся жизнь, Дикс. Пусть отдохнёт, пусть отдохнёт. Всё кончено, наконец-то кончено.

И Шерлок стоял рядом с Савичем, объединившись против него. Рут, помнится, не произнесла ни слова, просто слушала его вопли и негодование. Он знал, что она никогда ничего не скажет о том затерянном местечке на юге Теннесси.

там, где собаки нашли — нет, все кончено, жизнь Кристи закончилась более чем на три года.

Он выпрямился, когда преподобный Линдси призвал к последней молитве, молитве принятия, дарования себе меры покоя и шанса стать. Что значило для него стать? Но, конечно же, он знал. Это означало полностью принять Рут, это означало вывести своих сыновей вперёд теперь, когда они окончательно простились с матерью, и это означало стать теми, кем им суждено быть. Он задавался вопросом, что это будет для каждого из них. Но что бы ни случилось, теперь они все четверо будут вместе.

Всё было кончено. Преподобный Линдси закончил говорить. Дикс почувствовал прикосновение рук, услышал тихие голоса, обращающиеся к нему и его сыновьям, принял бесконечный поток слов, которые сейчас не мог воспринять, но они останутся в его памяти, и, возможно, однажды он вспомнит их.

Чаппи, со слезами на глазах, не хотел его отпускать. Он держал рядом с собой пожилого мужчину, отца Кристи, столько раз достававшего ему неприятности, но всё же отца Кристи, который любил её больше всего на свете, и своих внуков, её сыновей. За ним стоял крёстный отец Кристи, Жюль Адвер, который потерял сознание, увидев Шарлотту Паллак в Сан-Франциско. Казалось, звонок от Чаппи был целую вечность назад, но это было не так.

Мягкий монотонный голос звучал все громче и громче, пока он не подумал, что вот-вот расплачется и не сможет остановиться.

В конце концов преподобный Линдсей подошел пожать руку Диксу.

У преподобного была сильная рука, сухая и твёрдая. «Дикс…»

Преподобный Линдси больше ничего не говорил, пока Дикс не поднял лицо и не посмотрел прямо на него. Он произнёс очень тихо, голос его был таким же твёрдым и уверенным, как и его рука, всё ещё сжимавшая руку Дикса: «Кристи теперь дома. И она знает, что вы с мальчиками всегда будете хранить её в своих сердцах, в дорогих воспоминаниях, которые никогда не покинут вас». Дикс подумал, как и слова Савича. Преподобный Линдси положил руки на плечи обоих мальчиков. «Роб, Рэйф, я хочу, чтобы вы запомнили свою мать как женщину радости, смеха и бесконечной доброты. Она любила вас обоих всем сердцем». Он привлёк к себе обоих мальчиков. «Она так гордилась вами обоими, так любила вас обоих».

Повернувшись к Чаппи, он обнял его, как обнимал мальчиков, и держал, не говоря ни слова. Солнце снова скрылось за тучами, и дождь усилился.

Рут подняла лицо к дождю и почувствовала, как он тёплый и как он, казалось, смягчил невыносимую боль. Дикс посмотрел на неё поверх голов своих сыновей.

Она улыбнулась, кивнула и взяла его за руку. Вчетвером они пробирались сквозь толпу горожан, некоторые из которых знали Кристи только в лицо, а некоторые были её близкими друзьями, с глазами, всё ещё красными от слёз. Они медленно шли сквозь толпу, стараясь встретиться с ними взглядом.

Пожали руки, столько рук, и все хотели сказать что-то правильное. Роб всхлипнул, а Рут наклонилась и поцеловала его в щеку, и всё. Он двинулся вперёд, делая то же, что и отец, говоря и кивая, благодарный за то, что так много людей хотели попрощаться с его матерью.

Савич и Шерлок стояли рядом с Тони и Синтией Холкомб. Щёки Тони были залиты слёзками, но он улыбнулся, пожимая руку Савичу.

«Спасибо, что помогли Диксу. Спасибо, что вернули мою сестру домой».

«Дикс справился с этим в одиночку, — сказал Шерлок. — Он не хотел отпускать ситуацию.

Это Дикс положил этому конец».

Несколько часов спустя, когда все покинули дом Дикса, и стало тихо, и все четверо наконец остались наедине друг с другом, Дикс внезапно замер. Он мог поклясться, что чувствовал близость Кристи, чувствовал её тепло, вспоминал лёгкое прикосновение её пальцев к своей щеке. Он чувствовал её здесь, перед собой, улыбающуюся и кивающую, а затем она медленно отступала всё дальше и дальше, пока не остался только тёплый воздух и его семья.

ВАШИНГТОН, округ Колумбия

Савич вышел из аэропорта имени Рейгана под яркий утренний свет, который почти ослепил его. Он надел солнцезащитные очки, взял сумку с ручной кладью и сумку-«макс» и посмотрел на очередь такси.

Он не мог вспомнить, чувствовал ли он под собой эту землю или выжженную дотла, как будто ему хотелось все это бросить и сесть на следующий самолет, летящий куда-то, неважно.

Его переполняло разочарование, как его собственное, так и полицейских из Кливленда, и злость из-за неудачи. Он помог им найти подозреваемого, но тот ускользнул от их сетей, несмотря на все усилия.

Он вздохнул, переходя разделительную полосу. Никто не виноват, просто убийца, которому очень повезло, теперь скрылся с глаз долой, вне досягаемости, по крайней мере, на время. Джозеф Пинкертон, художник, убил четверых и теперь может быть в Рио, греться на солнышке. Савич подумал, что не отказался бы побыть с ним, настолько он устал.

До Джорджтауна и его дома было не больше сорока пяти минут езды на такси. Может, ему удастся немного вздремнуть по дороге, чтобы, переступив порог, застать Шерлока и Шона врасплох, рассмеяться и поцеловать их, и всё это от чистого сердца.

Он шагнул вперед, чтобы остановить следующее такси, когда громкий гудок заставил его обернуться.

Это был Шерлок в её стально-сером «Вольво», отчаянно махавший ему рукой. Вид её счастливой, приветливой улыбки, её растрёпанных рыжих волос, обрамляющих лицо, снял с его плеч как минимум десять фунтов. Она с визгом подскочила к нему, к немалой ярости двух таксистов, которые накричали на неё, один по-русски, другой по-арабски, но, несомненно, кричали одно и то же.

Он бросил сумку с вещами на заднее сиденье, аккуратно положил сверху МАКСА и сел на пассажирское сиденье.

Под все эти крики, под пристальным взглядом охранника аэропорта, направлявшегося к ним, он поцеловал её. Она погладила его по лицу, пригладила волосы за ухом и скользнула рукой под пряжку ремня, шепча ему в губы, как сильно она по нему скучала.

«Нам лучше убраться отсюда, пока охранник не потащил нас в тюрьму. А что касается твоей руки, дорогая, я так устала, что онемела от шеи и ниже».

Шерлок рассмеялся, когда она снова пристегнула ремень безопасности. «Это мы ещё посмотрим, но позже. Ты не хочешь повезти мою малышку?»

«Пуль-из», — вот все, что он сказал.

«Не могу поверить, как ты презираешь мои колеса, хорошие, крепкие колеса...»

Он закатил глаза.

Она рассмеялась. «Ладно. Похоже, ты готов к восьмичасовому сну — так почему бы тебе не приспустить флаг до полумачты и не закрыться, пока мы не вернёмся домой?»

Савич спал еще до того, как Шерлок выехал из аэропорта.

Он почувствовал что-то на щеке, услышал тихое дыхание, нет, подождите, лёгкая заминка, а затем — поцелуи по всему лицу, тёплые, влажные, пахнущие мёдом. Мед? Он открыл глаза и посмотрел в блестящие, как лето, голубые глаза жены.

Он обхватил её лицо ладонями. «Мы дома? Уже?»

«Ну, не совсем». Она снова поцеловала его, на этот раз поцелуй с языком пробудил его так, как ничто другое не могло бы его разбудить.

Он помолчал. «Что не совсем? Мы ещё не дома?»

Она покачала головой, похлопала его по щеке и отошла от него, чтобы открыть водительскую дверь. «Давай, Диллон, пора взять себя в руки и взглянуть миру в лицо».

Ему не хотелось смотреть в лицо миру. Давно уж не хотелось. Было субботнее утро. До понедельника ему вообще не придётся сталкиваться ни с чем. Он хотел спать, заниматься любовью с Шерлоком, играть в баскетбол с сыном. Он зевнул, наконец окинув взглядом окружающее.

«Что? Это не Джорджтаун?»

«Конечно, нет, ты прав. Пойдём, Диллон, у нас ещё дела».

Он вышел из «Вольво» и начал доставать вещи с заднего сиденья, но она схватила его за руку. «Нет, тебе не нужны твои вещи, просто пойдём со мной. У меня для тебя сюрприз».

Сюрприз? Он встал и огляделся. Он стоял на подъездной дорожке к большому дому, крытому дранкой, с огромным двором, по обеим сторонам которого тянулись деревья, и всё это было знакомо…

«Почему мы в доме Мейтлендов?»

«Увидишь. Пойдем».

Она взяла его за руку и почти потянула его вверх по вымощенной плиткой дорожке,

С обеих сторон было столько цветов, что Савич никогда не видела. Они были гордостью и радостью миссис Мейтленд.

"Но-"

Внезапно входная дверь распахнулась, и Шерлок втащил его внутрь. Толпа людей окружила его, крича «Сюрприз!», все смеялись и переговаривались разом, утверждая, что он похож на разогретый тост. Все набросились на него, жали ему руки, обе, хлопали по спине, женщины целовали его в щеки, и, наконец, появился мистер Мейтленд, сложенный как бык, его миниатюрная жена улыбалась ему из-за мужа, а по бокам стояли четверо сыновей Мейтлендов, все они были настоящими здоровяками. Он обнял миссис Мейтленд, дал пять остальным.