Он лежал на мягком и удобном, тепло укрытый. Голова немного кружилась, почему-то болели ребра, зато в теле была непривычная легкость, казалось, будто на месте его удерживает только одеяло, откинь его – и взлетишь.

Но сегодня же понедельник! Неужели он пропустил уроки?

Веттели попытался вскочить – не тут-то было. Единственное, что ему удалось, – это оторвать голову от подушки, и то ненадолго. Вдобавок чьи-то сильные руки легли ему на плечи, удерживая мягко, но крепко.

– Ш-ш-ш! – раздался над головой мягкий голос доктора Саргасса. – Не так быстро, Веттели, вставать вам пока рановато.

Прохладная ладонь задержалась на шее, там, где пульсировала сонная артерия.

Сразу стало жутковато. В такхеметском полевом госпитале так ласково обращались лишь с теми, кому в самое ближайшее время предстояло помереть. Да и пульс на шее обычно проверяли у тех, в ком уже подозревали покойников. Неужели вчерашняя история еще не кончилась?

– Почему? – шепотом спросил он, громче что-то не вышло. – Почему рановато? Я вообще где?

– В лазарете, где же еще, – терпеливо пояснил Саргасс. – А вставать рановато, потому что вы еще не вполне пришли в себя. Через часок-другой, я думаю, можно будет попробовать, но не сию минуту.

– А! – обрадовался Веттели: кандидату в покойники не станут обещать, что он поднимется на ноги через часок-другой. – А где Эмили?

– Я наконец прогнал ее спать! – объявил Саргасс с гордым видом полководца-победителя. – Она вторые сутки отказывалась от вас отойти, хотя в этом не было никакой нужды. Ваше состояние давно уже перестало внушать опасения.

– Что?! Вторые сутки? Какой сегодня день?

– Вторник. Да не паникуйте вы так! Вы официально освобождены от занятий на неделю.

– На неделю! – От сердца отлегло, перспектива бездельничать еще пару дней приятно грела душу, но место для тревоги в ней все-таки осталось. – Боюсь, как бы меня все-таки не уволили. Слишком уж часто я пропускаю уроки.

– Не переживайте, не уволят. Все очень рады, что вы остались в живых.

– Да… просто чудо, что обошлось, – признался Веттели.

И тут доктор Саргасс смерил его долгим, странным взглядом.

– А знаете, Веттели, на самом деле не обошлось. Вы действительно умерли в воскресенье, в восемь тридцать пять пополудни.

– Я… умер? Совсем? – Смысл услышанного дошел до сознания не сразу. – Значит, я уже труп? Нежить?

– Нет, разумеется, не совсем! – поспешил опровергнуть доктор почти сердито. – Какая там нежить? Вас не было в этом мире три минуты двадцать пять секунд, кратковременная остановка сердца. К счастью, у вас очень живучий организм – даже удивительно при тех проклятиях, что на вас лежали, и при том состоянии, до которого они успели вас довести. Вопреки нашим опасениям, вас довольно легко удалось реанимировать, и уже к утру опасность миновала окончательно. Так что в своей принадлежности к числу живых можете не сомневаться.

– Спасибо! – выдохнул Веттели. А потом вспомнил: – Значит, я стал нормальным человеком, и убийства наконец прекратились. Надеюсь, мое проклятие согласятся приравнять к одержимости и меня за них не повесят. Было бы обидно, правда?

– Правда, – серьезно кивнул собеседник. – Это было бы действительно обидно. Но вас не повесят, даже не сомневайтесь. Потому что к убийствам вы не имеете никого отношения, теперь это доказано.

Доказательство могло быть только одно, и Саргасс подтвердил его мысли:

– Преступления не прекратились.

– Что?! Не может быть!

Саргасс пожал плечами, рассудительно возразил:

– Почему же не может? Да, вы были прокляты и медленно превращались в опасную нежить. Но до завершения процесса оставалось еще достаточно времени, и ваша личность, кстати, не менее стойкая, чем ваш организм, почти не пострадала. Вы до последнего сохраняли контроль над собой и никаких злодейств не совершали. Это делал и продолжает делать кто-то другой.

– Кто? – быстро спросил Веттели. – В смысле, кто убит на этот раз? – Он замер в ожидании ответа, мгновение показалось вечностью.

– Никто не убит. На этот раз злодей немного промахнулся. Все утро за воспитанниками строго следили, к тому же мисс Брэннстоун устроила так, что на территории школы стали временно недоступны любые чары, в том числе отвод глаз. Поэтому убийца не смог подобраться достаточно близко к жертве. Удар был нанесен из окна второго этажа центрального крыла, когда мальчиков вывели во двор на утреннюю гимнастику. Серьезно пострадал один из пятикурсников, нож пробил ему щеку. Пришлось везти на операцию в Эльчестер, жить, к счастью, будет.

– Из окна центрального крыла без применения чар попал ножом в щеку? Ничего себе – промахнулся! – восхитился такой меткостью Веттели. Сам бы он, пожалуй, так смог, если бы очень постарался, а кто еще? Трое-четверо знакомых из его взвода, еще несколько офицеров. Но чтобы кто-то из штатских? Без специальной подготовки? Маловероятно!

Разве что чемпион графства по метанию дротиков?

Мысль была мерзкой и нелепой, он поспешил ее отогнать, а отогнав, удивился:

– Подождите! А что это за утренняя гимнастика во дворе?

Доктор Саргасс саркастически усмехнулся, ответил вопросом на вопрос.

– Даже интересно, чем вы занимались на последнем педагогическом совещании, коллега?

Веттели напряг память. Кое-что в ней таки всплыло.

– Сначала я слушал, как все ругаются по поводу краснухи: отменять уроки или нет?

– Так. А потом? – Доктор напустил на себя суровый вид экзаменатора, допрашивающего нерадивого ученика.

Потом? Потом ему сделалось скучно до зевоты, и тут в рабочей папке предусмотрительной Эмили среди разных полезных бумаг обнаружился карманный томик стихов Огастеса Гаффина, впервые вышедший в свет и робко презентованный ей накануне самим автором. Современная романтическая поэзия приятно скрасила их суровый педагогический быт. И пусть в некоторых местах им было очень трудно удерживаться от смеха, зато другие стихи были просто восхитительны; талант гринторпского поэта нельзя было не признать.

Между прочим, стало ясно, откуда растут ноги у трупа под кроватью. Как и догадывался Веттели, «другая сторона» материализовывала поэтические образы и сюжеты. В частности, в стихотворении «Падет соперник от руки моей…» фигурировало «худое мертвое запястье». Они с Эмили еще разглядывали его собственное запястье и гадали, является ли оно достаточно худым для того, чтобы Веттели мог считать себя героем произведения. Потому что в образе «прекрасной девы, что врачует и тела, и души» без всяких сомнений угадывалась мисс Фессенден.

В общем, они очень мило провели время, но остаток совещания пропустили мимо ушей.

– Потом мы с Эмили немного отвлеклись.

– Неужели целовались, сидя в заднем ряду? – шутливо возмутился Саргасс, и Веттели подумал, что на самом деле доктор – очень приятный в общении человек, совсем не такой суровый, как кажется на первый взгляд.

– К моему большому сожалению, до этого не дошло. Зато мы читали стихи Огастеса Гаффина, – ответил он в тон.

– А-а! Вон оно что! – неожиданно обрадовался Саргасс. – Теперь мне понятно, почему вы то и дело хихикали. А я все гадал: чего такого веселого вы нашли в обсуждении педагогических вопросов?

– Разве мы хихикали? – очень удивился Веттели. – Мы так старались сдерживаться!

– Может быть, вы и старались, но получалось у вас плоховато.

– Как стыдно… Но что же с гимнастикой? – Он наконец вспомнил, с чего начался разговор.

Доктор пренебрежительно махнул рукой:

– До нас дошли модные континентальные веяния! Якобы физические упражнения на свежем воздухе в утренние часы способствуют укреплению организма подрастающего поколения, и ваш, с позволения сказать, однополчанин Токслей успел заразить этой идеей большую часть коллег и господина директора в том числе. Причем сам он даже не удосужился присутствовать на «премьере» своего детища – бросил его на классных наставников, а сам укатил решать какие-то дела с наследством. Я уж грешным делом подумал, – доктор усмехнулся, – может, он тоже проклятый?

– Не, он не проклятый, он под Кафьотом не был. Просто у него дядюшка умер, – пояснил Веттели.

Доктор ушел, и стоило Веттели остаться одному, как с потолка ему на живот рухнула одна знакомая фея.

– О! – воскликнула она, поднимаясь с четверенек и отряхиваясь по-собачьи, кажется, приземление вышло не совсем удачным. – Ты перестал быть чудовищем? А что, тебе к лицу! Не сочти меня ксенофобом, но у всякого добропорядочного существа должна быть одна благонадежная натура, а не целый выводок сомнительных.

Веттели согласно кивнул. И правда, какое же это удовольствие – чувствовать себя простым, нормальным человеком…

– Что? «Простым нормальным человеком»? После того как провел за гранью жизни дольше трех минут? Не смеши меня, пожалуйста! Один мой знакомый паренек из Кармартена в ранней юности пробыл там от силы минуты две, после чего вошел в историю под именем Мерлин. Так-так, а чем это пахнет? Кажется, яичница с беконом? Очень кстати, ведь я голодна, как лев с единорогом, вместе взятые, поэтому никакое другое блюдо не могло бы мне помочь. А так – лев получит бекон, единорогу достанутся яйца, вот оба и насытятся. Логично?

– Вполне, – согласился Веттели и великодушно не стал уточнять, что вообще-то приближающееся блюдо изначально предназначалось лично ему, а не единорогам, львам и прочим геральдическим животным.

Конечно, человек несведущий никакого великодушия в его поступке не усмотрел бы. «Подумаешь, – сказал бы он, – сколько там съест малютка-фея? Клюнет, как воробышек…» Да, спору нет, умела Гвиневра и крошками обходиться, если заставляла жизнь. Но, поселившись в школе, фея пришла к выводу, что мелочиться больше нет нужды. Выбирала на блюде самый лакомый кусок, прикасалась ладошкой, и тот послушно уменьшался до размеров, пропорциональных едоку. А поскольку аппетит у эфирного создания был отменным, ей ничего не стоило в один присест прикончить, к примеру, четверть пирога, целую вазочку печенья или солидных размеров бифштекс. Мисс Фессенден, которая, в отличие от Веттели, не была склонна особенно деликатничать с бесцеремонной гостьей, однажды полюбопытствовала, зачем она так поступает, зачем надо уменьшать галету в десять раз, вместо того чтобы отломить подходящий кусочек? Спросила и узнала, что структура продукта существенно влияет на восприятие его вкуса, поэтому в уменьшенном варианте пища гораздо вкуснее. Эмили сочла объяснение разумным: в самом деле, кому понравится вместо сочного и жирного куска ростбифа грызть сухое и грубое мясное волокно в палец толщиной или царапать рот гигантской хлебной крошкой? С тех пор Гвиневре, случись ей явиться к столу, причитались вполне человеческие порции.

Следом за вернувшимся доктором Саргассом вошла мисс Фессенден – и, как девушка воспитанная, бросаться ему на шею не стала, а ограничилась восклицанием:

– Ах! Бекон! Мистер Саргасс, вы думаете, ему уже можно?

– А почему бы и нет? – пожал плечами доктор. – На несварение желудка он вроде бы не жаловался.

– Да, но ведь он чуть не умер! Мне кажется, лучше было бы обойтись более легкой пищей, хотя бы овсянкой.

– Тогда бы он точно умер, – заметила Гвиневра скептически, овсянку она терпеть не могла.

– О! Да тут уже целая компания! И беконом пахнет!

Агата появилась на пороге, как всегда бодрая и жизнерадостная. В руках она держала некий крупный, но нетяжелый предмет, заботливо укрытый от посторонних глаз веселеньким шелковым платком в розовый цветочек. Следом вошел доктор Саргасс. И судя по его решительному виду, намерение он имел одно: компанию разогнать.

– Неплохо выглядишь, мальчик! Совсем другое лицо, даже узнать нельзя… Я имею в виду, если смотреть с той стороны, – уточнила ведьма.

– Мисс Брэннстоун, мистер Саргасс, Эмили, я так вам благодарен за все, что вы для меня сделали! Избавили от этой дряни, спасли мне жизнь. – Все трое собрались вместе, и он поспешил воспользоваться случаем, чтобы сказать, что было должно. – Я…

Договорить ему не дали.

– Между прочим, могли бы сделать это и пораньше! – бесцеремонно перебила фея. – К чему было тянуть? Можно подумать, не видели, что с ним творится! То есть лекари-то, конечно, не видели, куда им. Они только и способны, что измерять недужному температуру и удивляться: чего это он холодеет с каждым днем? Но чтобы лучшая ведьма королевства с первого взгляда не распознала проклятого – такого быть не может. Ни за что не поверю! Сознавайся, Агата, ты надеялась его уморить?

Мисс Брэннстоун добродушно рассмеялась в ответ:

– Ох и ядовитое ты существо, фея, именующая себя Гвиневрой! Ну разумеется, я видела, что бедный мальчик, мягко говоря, не в порядке, вот только помочь, к моему великому сожалению, ничем не могла. Законы магии выдуманы не мной, а они гласят однозначно: ведьма не должна оказывать человеку помощь прежде, чем ее об этом попросят. Иначе колдовство просто не подействует.

Гвиневра скептически покачала головой:

– Ладно, не могла помочь, так хоть намекнула бы, что ли! Дескать, женщина, у твоего парня не все ладно по магической части…

– А сама-то ты почему молчала? – сердито вмешалась Эмили.

– Я?! – Фея картинно вытаращила глазищи. – Я молчала? Да я ему сколько раз говорила: ты опасный, ты чудовище, у тебя целая прорва сущностей в одном-единственном теле! А проклятый он или от природы такой – откуда мне было знать? Я же не ученая ведьма, а бедная маленькая фея, невинная и наивная, как дитя!.. Да, а что ты там прячешь под платком? – перебила он сама себя. – Не томи, мне же интересно! Я уже вся извелась!

– А! – спохватилась ведьма. – Это же «кровь черных песков»! Принесла показать Берти его проклятие.

– Правда?! – оживился тот.

– Да, что у вас там? – поддержал Саргасс при всей своей невозмутимости, и он оказался не чужд простого человеческого любопытства.

– Ну, смотрите! – Агата жестом балаганного фокусника сдернула платок…

Это действительно была редкая гадость.

Сначала она показалась Веттели дегтярно-черной, вязкой, медленно кипящей жижей, наполовину заполнившей толстостенную полуторагаллонную бутыль. Но пригляделся и увидел: нет, не жидкость! Скорее скопление маленьких черных червячков, суетливо копошащихся в одной плотной куче, пожирающих друг друга, перетекающих друг в друга, сливающихся в одно целое и распадающихся вновь.

Они были отвратительны. На них неприятно было смотреть, еще хуже – сознавать, что вся эта пакость еще недавно гнездилась у тебя внутри. Но на войне он видел и похуже.

Вскоре ведьма ушла вместе со своей опасной ношей, за ней потянулись остальные, и Веттели остался наедине с собой – первый раз в своей новой жизни. Лежал в полутемной комнатке, глядел в потолок и мучил себя воспоминаниями о жизни прошлой, постепенно осознавая всю ее несуразность.

Получалось, что с того момента, как капитан Веттели, пошатываясь, покинул борт парохода «Королева Матильда» и растворился в вечном баргейтском тумане, он – лучший разведчик 27-го Королевского полка – будто разума лишился, превратился в безвольного и неприкаянного идиота-сироту. Вел себя глупее не придумаешь!

За примерами далеко ходить не нужно. Зачем вообще было оставаться в этом грешном Баргейте, успевшем за несколько месяцев стать ненавистным до дрожи? Еще в Такхемете на его имя пришел чуть не десяток писем с приглашениями: старые друзья отца и родители погибших друзей желали принять его в своем доме. Он не воспользовался ни одним, и не в гордости дело – просто забыл. Аккуратно перевязал ленточкой, сложил в мешок – они и теперь там лежат.

Ладно. Допустим, не захотел бы он ими воспользоваться осознанно – могло и такое быть, прежний, настоящий капитан Веттели привык решать свои проблемы самостоятельно. Почему он сразу не стал хлопотать о поступлении в университет? Сроки позволяли, экзаменационные баллы позволяли, что же касается платы за обучение… Да, отец был полностью разорен, никакого наследства сыну не оставил. Но ведь у всех без исключения людей родителей всегда двое! И кроме родни по отцовской линии есть родня по линии материнской. Года не прошло после смерти отца – лейтенант Веттели получил новое траурное известие, тоже не особенно его огорчившее: в Блэккерли, графство Кершир, скончался сэр Мортимер Айронсайд, эсквайр… Он почти не знал этого человека, но был его единственным наследником.

Дедово имение считалось небольшим, доход приносило скромный, но на оплату обучения хватило бы. А не захотелось учиться – мог поехать в Блэккерли, вести скромную жизнь сельского сквайра. Все лучше, чем пропадать в чужом и враждебном Баргейте от голода, безысходности и тоски.

Короче говоря, возможностей достойно устроиться в мирной жизни было полно, а он вместо этого с тупым упрямством обивал пороги государственных учреждений в надежде на какие-то ветеранские пособия и льготы. Двадцать один год – хорош ветеран! Ох, стыд, ох, позорище… Ведь, если бы не случайная встреча с его добрым гением Токслеем, он так и умер бы одинокий в тумане большого города. Это он-то, выживший в девственных джунглях и раскаленных песках! Рассказать кому из сослуживцев – не поверят! Стыдно, как стыдно…

– Мальчик, прекрати немедленно себя изводить! – вдруг ясно и отчетливо прозвучал голос мисс Брэннстоун. Нет, не в комнате прозвучал – прямо в голове. Неужели он вдобавок ко всему безмолвно орал о своих бедах на весь Гринторп? Только этого не хватало!

– Вот именно – на весь Гринторп, лучше и не скажешь! Я уже полчаса пытаюсь отвлечься от твоих громогласных страданий, но не могу сосредоточиться ни на чем полезном, а твоя подруга Гвиневра сидит у меня в лаборатории на банке с квасцами и рыдает в бумажную салфетку.

– Простите, Агата, я не знал, что так громко!

– Не переживай, тебя так далеко слышно, только если ты особенно расстроен. В отличие, к примеру, от того же Огастеса Гаффина, который на безмолвной речи сочиняет свои неудобоваримые вирши, и окружающим приходится часами выслушивать его вдохновенное бормотание.

– Вот как? – Сравнение с гринторпским поэтом Веттели несколько утешило и даже развеселило. Ведьма это немедленно отметила.

– Что, легче стало? Вот и молодец. Поверь, нет никакого смысла упрекать себя в том, в чем нет твоей вины. Ты был проклят, забыл? «Кровь черных песков» тогда еще не набрала свою силу, но проклятие, перешедшее с твоего отца, уже действовало. Глупости ты творил именно под его влиянием.

Проклятие проклятием, но ведь какое-то количество разума у него все-таки сохранялось! Как же он мог пустить на самотек дело об убийствах, в которых оказался замешан по уши? Почему с первого же дня не предпринял самостоятельного расследования, все чего-то ждал и откладывал? Тем более что некоторый опыт в подобных делах у него уже имелся. Как почти всякому офицеру, исключая редких счастливчиков, не раз и не два приходилось проводить дознания по поводу тех безобразий, что творили его солдаты, измученные жарой до потери человеческого облика. Всякое случалось: пьяные драки со смертельным исходом, кражи, растраты, мародерство, дезертирство, самострелы, предательства… Конечно, он был очень далек от того, чтобы считаться мастером сыска, но Поттинджер от этого, судя по всему, находился еще дальше. Надо было не надеяться на полицию, а сразу брать ситуацию в свои руки.

…Впрочем, лучше поздно, чем никогда.

Зато теперь у него имеется такое неопровержимое алиби, что лучше и не придумаешь: лежал, можно сказать, трупом под неусыпным наблюдением нескольких человек. О! Между прочим, теперь все они – и Агата, и Саргасс, и, самое главное, Эмили – тоже обеспечены алиби.

А преступник о его состоянии не знал. Иначе пропустил бы последний понедельник – и готово: вина лорда Анстетта практически доказана и тут же списана на проклятие.

Кстати, не в этом ли суть? Не потому ли убийца решил подставить именно его? Знал, что одному только капитану Веттели за чужие убийства не грозит виселица, и проявил, так сказать, человеколюбие. Вот только кто в школе мог это знать? Кто, кроме ведьмы и феи, мог знать о проклятиях? Мистер Коулман, больше некому. Зачем ему это – другой вопрос. Чтобы гоблин убил человека, да еще таким грубым, примитивным способом, – подобного история королевства, кажется, еще не знала.

…В любом случае и он сам, и близкие ему люди теперь вне подозрений. Теперь это для него дело принципа и вопрос чести. И действовать надо быстро – следующий понедельник уже не за горами.

Проснувшись поздним утром, Веттели обнаружил, что за окном сквозь прореху в тучках мягко светит белое зимнее солнце, с неба падают редкие, зато очень крупные снежинки, и в свежем сугробе самозабвенно, со счастливым визгом возится Вергилий, фокстерьер латиниста Лэрда.

У Эмили нашлось свободных полчаса, и на прогулку они вышли вдвоем.

День был прекрасным, в воздухе пахло морозом и снегом – только сейчас Веттели заметил, что из-за проклятия стал хуже различать запахи. Теперь обоняние вернулось, и забытые ощущения кружили голову. «Ах, как же я понимаю Вергилия!» – очень громко подумал он и вдруг явственно услышал ответ:

– Неужели, сэр? Весьма похвально в вашем-то юном возрасте! А я, грешный, сколько за него ни брался, к великому моему сожалению, так и не смог постичь. Вы не были бы так добры уделить мне четверть часа, если вечерком загляну к вам с книгой? Хотелось бы услышать ваши комментарии по поводу восьмой эклоги.

«Увы, сэр, боюсь, именно этим вечером я буду очень занят! Не согласитесь ли вы перенести нашу встречу на завтра?» – подумал Веттели панически. Во-первых, он понятия не имел, с кем ведет этот безмолвный диалог, во-вторых, рассчитывал за вечер если не понять, то хотя бы перечесть упомянутую восьмую эклогу.

Неведомый собеседник вежливо согласился.

Полчаса пролетели незаметно. Проводив Эмили до школы, Веттели решил вернуться в парк. И только обнаружив себя на опушке кружевной, заснеженной дубравы, потрясающей воображение своим девственным великолепием, он наконец сообразил, что чуть не всю дорогу шел другой стороной. Как перескочил – сам не заметил! Какое-то время он просто бродил по тропинкам, а потом ноги сами вынесли его к знакомому озеру.

Оно так и не замерзло, так и лежало средь окружающей белизны зловещим черным зеркалом, казавшимся воротами в какой-то иной, недобрый мир. Веттели даже заколебался, подходить или нет? Но любопытство все-таки взяло верх, интересно было посмотреть, что это за «другое лицо», упомянутое Агатой?

Подошел, заглянул с такой осторожностью, будто боялся, что из глубины кто-то выскочит и схватит.

Нет, лицо, конечно, было его собственное, вполне узнаваемое. Но выглядело оно по эту сторону даже лучше, чем хотелось бы. Скажем так: если бы он увлекался любительским театром и ему, к примеру, досталась роль несравненного сэра Ланселота или того же молодого Тэмлейна, он мог бы играть их без грима, ограничившись только соответствующим эпохе париком.

К школе Веттели решил вернуться через поле для гольфа. Не рассчитав, переступил и ту невидимую черту, что обитатели холмов считали границей своих безраздельных владений. В воздух взлетели стрелы, пришлось спасаться бегством.

Что-то лежало на пути, занесенное снегом, похожее на бревно. Споткнулся, полетел головой вперед, искупался в снегу не хуже спаниеля Вергилия. Но по сравнению с вражескими стрелами это были пустяки.

…После пятичасового чая его настигла совесть, и он пошел сдаваться. Нашел профессора Инджерсолла и честно признался, что организм его в полном порядке, самочувствие великолепное, поэтому для дальнейшего пропуска занятий нет никаких причин и к исполнению должностных обязанностей он готов приступить уже завтра.

Директор его визиту удивился, обрадовался – но на занятия не отпустил.

– Отдохните-ка вы все-таки до понедельника, – посоветовал он. – Так мне будет спокойнее. К тому же мисс Топселл уже все равно изменила расписание – не перестраивать же его еще раз?

Последний аргумент чудесным образом усыпил остатки совести лорда Анстетта, и вместо занятий он вернулся к расследованию.

Сначала вписал в таблицу сведения о последней, раненной в щеку жертве: «Оскар Флайт, ученик 5-го курса, очень глуп и склонен к патологической лживости». Еще раз пробежал глазами графу «Личность жертвы» и почувствовал обиду за симпатичного чудака Фаунтлери – в какую-то неподходящую компанию тот затесался. А потом задумался. Что-то неприятное, ускользнувшее от внимания беспокоило его, не покидало ощущение, будто утром он забыл или упустил что-то важное… Что это было, когда?

– Повтори мысленно всю прогулку, шаг за шагом, и вспомнишь. – посоветовала Эмили.

Идея была хорошей, но повторить прогулку Веттели решил по-настоящему.

…Половину дороги до леса он шел по собственным следам. Потом они оборвались – значит, именно здесь он нечаянно перескочил на чужую сторону. Выглядело это странно – шел человек, и вдруг не стало, будто взлетел.

Знакомыми аллеями быстро выбрался к замерзшему пруду, потоптался минуту-другую – нет, не то! Вышел на равнину, побрел, стараясь не приближаться к опасным холмам… Вот оно – снежное месиво посреди луговины, здесь он упал, споткнувшись о бревно. Странно! Откуда на поле для гольфа взяться бревну?

Вернулся к школе. Вон, впереди, что-то темнело – он проходил здесь, точно, проходил. Снежное месиво посреди нетронутой белой равнины. Бревно?

Веттели ускорил шаг, ему стало тревожно до жути. Он уже подозревал, что именно должен увидеть.

И увидел. Хотя не совсем то, что ожидал. Он думал, это будет еще никому не известная жертва школьного убийцы, какой-нибудь пришлый молодой парень, которого случайно занесло в Гринторп.

Но человек, чье окоченевшее тело Веттели не без брезгливости отрыл из-под снега, оказался далеко не юным. На вид ему можно было дать хорошо за семьдесят, хотя не исключено, что при жизни он выглядел моложе. У него были густые седые волосы, смерзшиеся в один ком, кустистые брови и совершенно целые глаза, ничего постороннего из них не торчало. Дорогая, респектабельная одежда и добротная обувь однозначно указывали на то, что покойник не принадлежал к числу нищих бродяг, имеющих обыкновение спьяну замерзать по сугробам. Он вообще не замерз, хотя несведущий человек подумал бы именно это: упал пожилой, подвыпивший человек, а подняться не смог… Или сердечный приступ у него случился, или нашлась другая причина, естественная в таком возрасте. Но Веттели знал точно: даже будучи старым и пьяным вдрызг, очень сложно упасть на ровном месте так затейливо, чтобы напрочь свернуть себе шею. Ее и с посторонней-то помощью непросто свернуть, большая сила нужна.

Да это же он… тот, чье место он занял. Полковник Гримслоу – так, кажется? Его по осени еще искали с собаками. Да, будет теперь гринторпскому констеблю новая работа!

Чувствуя себя немного раздосадованным, Веттели побрел в деревню. Это называется «отдохнул»! И что за невезение такое? Разве мало в Гринторпе народу? Почему всех окрестных покойников должен находить именно он?

Счастье еще, что гринторпский констебль был человеком толковым. Осмотр места преступления, опрос свидетеля, протокол – все было проделано чрезвычайно оперативно. Очень скоро Веттели был свободен. Идя к себе, он размышлял, может ли смерть полковника быть связана со школьными событиями. Но мало ли какие недоброжелатели могли иметься у покойного?

С новым трупом в Гринторпе опять объявился инспектор Поттинджер и потряс бывшего главного подозреваемого до глубины души, принеся ему свои извинения. Делал он это грубовато, по большому счету не столько прощения просил, сколько сам себя успокаивал, что ошибиться может каждый, никто из смертных от этого не застрахован. Но сам факт раскаяния был налицо, и Веттели вдруг почувствовал, что начинает воспринимать эльчестерского полицейского как неотъемлемую часть Гринторпа со всеми вытекающими последствиями. Его скверные манеры больше не раздражали, наоборот, казались колоритными и самобытными.

Между прочим, инспектор обмолвился вскользь, что из числа подозреваемых вместе с Веттели исключен и его однополчанин: в день совершения преступления Токслея неоднократно видели даже не в самом Эльчестере, а в скольких-то милях от города, в поместье его родственника – прислуга подтвердила. Эту новость Веттели отнес к разряду приятных.

Вслед за Поттинджером вдруг явилась целая военная делегация из Баргейта в составе пяти человек: военные маги в чинах от капитана до подполковника и два майора из разведки. Сначала все решили – это по поводу гибели Гримслоу, все-таки был полковник, хоть и отставной. Но скоро выяснилось, что гринторпские происшествия их нисколько не заботят, а явились они опять же по душу условно-демобилизованного капитана Веттели. Их интересовало все, что было связано с кафьотским проклятием и процедурой его снятия.

«Прости, мальчик, – извинялась позднее ведьма. – О применении магии такого уровня, как в твоем случае, мы обязаны докладывать в министерство, а оттуда, видно, сообщили в ваше ведомство».

Разговаривать на эту тему ему не хотелось, но маги настаивали, и их можно было понять: на их шее висели чуть не полторы сотни потенциальных чудовищ и одно уже состоявшееся стараниями капитана Веттели.

То, что осталось от Упыря Барлоу и явилось по осени в Баргейтскую казарму, как и следовало ожидать, классическим призраком не было. «Шабахан» – так зовут этих безмозглых и кровожадных тварей на языке Такхемета. И не за Веттели вовсе она приходила. Не было ей дела ни до убийцы своего, ни до остальных сослуживцев. В казармах она никого не трогала, видимо, чуяла «соплеменников». А вот мирным обывателям туманного города пришлось несладко. Газеты пестрели заголовками один другого страшнее, счет жертвам шел уже на сотни, паника нарастала, власти не могли найти управу на голодную нежить, вернувшуюся в родные края.

«Все хотят домой, даже мертвые»…

Хоть и не было в том его вины – тогда, на корабле, он действовал строго по уставу, – но виноватым Веттели себя почему-то почувствовал. Поэтому на все вопросы старался отвечать как можно обстоятельнее и добросовестнее, позволил произвести над собой какие-то малопонятные и не совсем безболезненные магические манипуляции и под конец свел их с мисс Брэннстоун, справедливо полагая, что ее сведения будут на порядок более ценными. Ведь когда, к примеру, хотят испечь пирог – рецепт спрашивают у повара, а не у самого пирога.

Маги занялись беседой с ведьмой, перейдя на латынь, разведчики заскучали, Веттели начал потихоньку пробираться к двери, и тут один заметил как бы вскользь: поскольку никаких препятствий для дальнейшего прохождения службы не осталось, майор Анстетт волен вернуться в строй в любой удобный для него момент.

В этом месте ему стоило немалого труда, чтобы удержаться от нервного смеха: сначала он был условно-демобилизованным, теперь вдруг оказался повышенным в звании, видимо, тоже условно. «Я непременно обдумаю ваши слова, господа», – ответил он сдержанно и дипломатично: потому что мало ли как может повернуться жизнь?

Вечером его ждал еще один сюрприз. Знатоком Вергилия – оказался не кто иной, как мистер Коулман: о поэзии они проговорили до часу ночи.

И уже распрощавшись, собравшись уходить, гоблин вдруг остановился и выпалил, словно решившись на что-то важное:

– И все-таки я должен вам сказать! Это не в обычаях нашего народа, но после того, что вы сделали для меня…

«Разве я что-то сделал? – слишком громко мелькнула удивленная мысль. – Просто посидели, поговорили по душам».

– Ах, мистер Веттели, как вы думаете, много ли в этой школе найдется людей, готовых поговорить по душам с гоблином? А для нас это ценно, поверьте. Так вот. Хочу, чтобы вы знали: мне известно, что вы числите меня среди подозреваемых в школьных убийствах. Я не в обиде. Просто хочу помочь вам сузить круг поиска. Вы ведь знаете, что мы никогда не лжем и большее, на что способны, – это утаить правду? Я ее больше таить не хочу. Слушайте: я не совершал ни одного из школьных убийств, как, впрочем, и убийств вообще. Это первое. Второе: тот, кто их действительно совершил, не нападал на жертву с другой стороны, иначе я бы почувствовал. Все бы почувствовали чужака в момент перехода. Имел место банальнейший отвод глаз. И наконец, третье. В этой школе кто-то один вас люто ненавидит. Это не простая недоброжелательность, это ненависть холодная и расчетливая – я сегодня это ясно уловил, находясь рядом с вами. И исходит она, надо полагать, именно от убийцы. Поэтому будьте осторожны, мистер Веттели, мне очень тревожно за вас.

Гоблин удалился, маленький, серенький, с тяжелым фолиантом под мышкой. А Веттели, глядя ему вслед, впервые подумал о том, что если убийца – человек в годах, то пятилетняя разница между старшими учениками и кое-кем из их учителей может показаться ему незначительной.