С третьим убийством в Гринторп все-таки пришел страх. Хоть и старались мальчишки делать вид, будто им все нипочем, получалось это у них неважно. На уроках сидели притихшие, почти не просились выйти. Школьные коридоры пустели сразу после ужина и оставались безлюдными до самого завтрака. Дерзкие вылазки в кладовку прекратились совершенно, ночные дежурные остались без дела. Но это никого не радовало – учителя боялись не меньше школьников, а скрывали свой страх еще хуже. Девочки плакали и просились домой.

А по деревне расползались слухи один другого кошмарнее. Прислуга разносила сплетни, школьные происшествия обрастали самыми дикими и нелепыми подробностями, сулящими едва ли не конец времен.

Во всех бедах деревенские винили Птицелова, парня, погибшего по осени от несчастной любви, хоть и разъяснял им друид, что упокоен тот надлежащим образом, поэтому вреда никому нести не может. Друиду не верили, чертили на дверях охранные знаки и после заката на улицу старались не выходить.

Снова фея явилась в среду, препоясанная шнурком и загадочная до невозможности. Прошлась по кафедре, заложив руки за спину, минуту-другую посопела носиком и объявила:

– Все! Решено! Ты был столь любезен, пригласив меня на свой урок, что я просто обязана сделать ответный жест! Да и вообще тебе надо развеяться, нельзя нормально жить в такой гнетущей атмосфере, от нее даже молоко на кухне скисло. Я приглашаю тебя К НАМ! Сегодня же, после пятичасового чая.

Веттели поднял голову от классного журнала, непонимающе моргнул (надо заметить, после шестого урока он всегда плоховато соображал):

– Очень любезно с твоей стороны, Гвиневра, я счастлив твое приглашение принять. Но уточни, пожалуйста: «к нам» – это куда?

В ответ фея вдруг насупилась, очень простонародным жестом почесала в затылке, будто надеясь расшевелить умные мысли.

– А знаешь, ведь это философский вопрос! Как бы тебе объяснить? Помнишь, однажды ты по глупости сказал, что нас, фейри, осталось очень мало? А я возразила, что нас ровно столько, сколько было всегда, просто мы по некоторым свои соображениям не спешим вам, людям, показываться на глаза. Вспомнил этот наш разговор?

– Да я его и не забывал.

– Умница! Значит, должен понять. Я приглашаю тебя туда, где все мы обитаем. Даже не знаю, как это лучше определить… Может, немного другой мир, может, другая сторона этого мира? Готов взглянуть на свой любимый Гринторп с другой стороны?

– Да! – От восторга Веттели чуть не опрокинул чернильницу на чужой журнал. Таких чудес в его жизни еще не случалось. Но как же Эмили?

– Нет! – твердо ответила фея, не дожидаясь вопроса. – Мы не сможем взять ее с собой. Только не подумай, будто я плохо отношусь к твоей женщине! Она по-своему мила и умеет лазить через заборы, а это в наши дни дано не многим леди. Но, к сожалению, в ней нет ни капли старшей крови. Не повезло бедняжке с родней. Другая сторона для нее закрыта. Нет, попасть туда она сможет легко, если я проведу. Вход к нам свободный. И выход тоже, никто ее силой держать не станет, разве что самой приглянется кто-то из ши… ох, да шучу я, шучу, не нужно так бледнеть! Она тебя любит до умопомрачения, ни на кого другого и смотреть не станет. Нет, на той стороне ее ждет проблема другого рода. Видишь ли, у нас там немного иначе течет время. Как ему самому хочется, так оно и течет. Но старшая кровь позволяет им управлять, а если ее нет… К примеру, мы с тобой уйдем после пятичасового чая, вернемся к ужину. А Эмили уйдет сегодня, погуляет вместе с нами пару часов, а вернется – и окажется, что прошло десять лет, тебя давно нет рядом, и школа закрыта на висячий замок и опечатана сургучом. Никакое не пророчество, просто ляпнула первое, что в голову пришло, ничего с твоим любимым Гринторпом в ближайшее столетие не случится, я надеюсь. Может вообще выйти наоборот: она вернется, а его еще не построили. Одним словом, Эмили туда нельзя, лучше потом ей все расскажешь. Согласен? Вот и славно! Встречаемся у тебя в комнате в половине шестого! Постарайся не опоздать, увлекшись горячими вафлями с ванильным соусом… нет, и это не пророчество, просто была на кухне, услышала разговор поваров. Ну, пусть будет «подслушала», если тебе так больше нравится. Когда ты станешь старше и мудрее, то поймешь, что «грубить» и «называть вещи своими именами» – это не одно и то же. Ладно, не обижаюсь, ты же такой милый! Почти как Огастес Гаффин… Да не похож, ничуточки не похож, это я нарочно тебя дразню… Все, мне пора, встречаемся в твоей комнате после вечернего чая!

Еще никогда в жизни он не ждал пятичасового чая с таким нетерпением.

Немилосердно долго тянулся последний урок, и Веттели начал всерьез подозревать, уж не научилось ли время и с этой стороны течь так, как ему самому заблагорассудится, не сообразуясь с установленным миропорядком. Главное, что он не был одинок в своих ощущениях. Настал момент, когда с последней парты раздался горестный стон:

– Ох, да что же звонка-то все нет? Заснули они там, что ли?

И вместо того чтобы призвать нарушителя дисциплины к ответу, как того требовал служебный долг, Веттели машинально вздохнул в ответ:

– И не говорите! Просто издевательство какое-то!.. Тьфу, что я такое несу! Я должен был сказать, что учение – свет, а не учение, соответственно, тьма, поэтому вы должны радоваться каждой лишней минуте урока. – Прозвучало очень неубедительно, в классе хихикнули. – А кому весело – сейчас расскажет нам о кровеносной системе! – пригрозил он.

Все-таки окаянный урок закончился как раз в тот момент, когда учитель окончательно потерял терпение и собрался послать ученика удостовериться, что служитель, приставленный к звонку, в самом деле не заснул.

…Услышав, что ее «на ту сторону» не берут, Эмили сначала обиженно сказала «у-у-у!», но узнала причину и больше не спорила, только велела Веттели быть осторожным и следить за временем, «а то мало ли что», и на прощание поцеловала так, будто не в гости провожала, а на фронт.

– Ну наконец-то! – возмущенно приветствовала фея, вылетая навстречу из его комнаты. – Я жду-жду, жду-жду, а ты все трапезничаешь! Поторопиться не мог!

На часах было десять минут шестого, еду Веттели глотал, как удав, – на дорогу и то больше времени ушло, но Гвиневра все же осталась недовольна. Впрочем, настроение ее всегда было переменчивым, как весенний ветерок, минуту спустя она уже позабыла о своих упреках и сделалась мила, как настоящая гостеприимная хозяйка. Уцепив двумя руками за указательный палец, провела его в собственную комнату, усадила на кровать и сделала широкий приглашающий жест:

– Прошу пожаловать в нашу скромную обитель!

Веттели озадаченно моргнул – он бы и рад куда-нибудь пожаловать, но решительно не представлял, как осуществить это на практике, не выходя из помещения.

– Пожалуй, тебе стоит закрыть глаза, – решила Гвиневра. – Потом, когда привыкнешь, это не потребуется, но для начала так будет проще. Закрывай!

Он послушно закрыл.

– Вставай!

Встал.

– Шагай!

Он сделал небольшой шажок, стараясь не налететь на стул – комната его была хоть и уютна, но недостаточно велика, чтобы по ней можно было безопасно разгуливать с закрытыми глазами.

– Все, можешь открывать! С приездом… то бишь с прибытием… В общем, ты понял, что я имею в виду.

Веттели открыл глаза… и сел. На свою собственную кровать, ту самую, с которой поднялся несколько секунд назад, – и в то же время иную. Во всяком случае, розовые цикламены прямо из его подушки раньше никогда не вырастали и не цвели.

– Нравится? – просияла фея. – Я знаю, что ты любишь цикламены, нарочно приготовила.

– Потрясающе! – выдохнул Веттели, ошеломленно оглядываясь по сторонам.

Не только кровать – изменилось все вокруг, что-то заметно, что-то почти неуловимо.

Россыпью цветных, мерцающих искр наполнился воздух, они кружились, как пылинки в солнечном луче, и, кажется, еле слышно звенели. Красная портьера оказалась зеленой, с бахромой. Свет, проходя сквозь нее, тоже становился зеленым, как стоячая вода, создавалось впечатление, будто находишься внутри огромного аквариума. По потолку и стенам скользили какие-то тени, непонятно, как и кем отбрасываемые, и время от времени дрались между собой. Узор медальонов на обоях сложился в морды, они таращились и моргали, а те, что поглупее, корчили рожи ритуальной маске с базара в Лугуни. Маска огрызалась в ответ. Лошадка на старой семейной фотографии подмигивала шальным глазом и била копытцем при полной неподвижности соседних персонажей. За печью кто-то ворочался и ворчал на старом кельтском. На книжной полке лежало что-то, окутанное неприятным и тусклым синим сиянием. Присмотрелся – оказалось, обломок голема.

Мебель на первый взгляд осталась прежней – форму и цвет сохранила, но приобрела некую иллюзорность или призрачность: очертания чуть расплывались и подрагивали. Из любопытства Веттели ткнул пальцем в сиденье стула – палец провалился, вошел внутрь мягко, как в желе. Попробовал сесть – стул как стул, обычный, жесткий. Чудеса! Заглянул в зеркало над комодом – своего отражения не увидел, поверхность стала мутной, по ней шли круги, как от брошенного в воду камня. Веттели и ее захотел потрогать, но фея заорала в голос: «Не смей! Утянут!», он отдернул руку и решил без разрешения больше не экспериментировать.

– Имей в виду: при неумелом обращении зеркала – это очень опасная вещь! Никогда не знаешь, кто тебя в них подстерегает, – принялась наставлять Гвиневра. – Уж на что опасны болота – зеркала еще хуже. Как-то моя бабушка собралась навести марафет перед зеркалом в гостиной старого графа Эльчестера и… ладно, расскажу потом, это долгая и поучительная история, сейчас не до нее. Просто не приближайся к зеркалам, и все будет хорошо. Да, вон ту лампу на полке тоже не трогай, в ней обитает некая сущность, добрая или злая, не пойму, так что не будем рисковать. Вообще, надо тебе сказать: твоя комната – едва ли не самое зловещее место нашей стороны Гринторпа, она наполнена чуждой и непредсказуемой магией дальних земель. Лаборатория вашей ведьмы и то лучше! Не представляю, как ты здесь живешь? Я бы на минуту не согласилась задержаться!

Можно подумать, это не она, а совсем другая, незнакомая фея без задних ног дрыхла на его подушке!

Наспех изучив свою зловещую, но от этого не менее очаровательную комнату, Веттели из любопытства перешел в ванную… Ничего, ванная как ванная, правда в самой ванне плавала большая синяя жаба с огромными янтарными глазами, таящими в себе всю мудрость мира, а из унитаза вырастало что-то раскидистое, похожее на артишок.

Против жабы Веттели не возражал, но увидел растение – и оторопел.

– Зачем оно здесь? – спросил обескураженно.

– Тебе видней, – пожала плечиками фея. – Это же твой клозет. С дамами такие вещи вообще обсуждать не принято.

– Я думаю, оно выросло тут еще до меня, – пробормотал он, удивляясь, как им удавалось мирно сосуществовать все эти дни. Стало даже как-то неловко перед бедным растением… с другой стороны, должно было само сообразить, где ему место, а где нет. Или его, наоборот, привлекло, так сказать, содержимое? «В любом случае это не моя забота», – сказал себе Веттели и покинул отхожее помещение, немного обиженный.

Вернувшись в комнату, он первым делом подошел к окну – стало интересно, что там, снаружи. Если бы оказалось, что вообще ничего – он бы уже не удивился. Но окно, в отличие от зеркала, свою функцию исполняло добросовестно, продемонстрировало ему вполне идиллический гринторпский пейзаж, отчасти даже знакомый.

Не изменилась подъездная аллея, ведущая к школе, привычно петляла река, сливаясь с водами широкого Гринторпского ручья; недалеко от его устья по-прежнему был перекинут горбатый каменный мостик, ведущий в деревню.

Вот только самой деревни на месте не оказалось. К этому часу она обычно уже начинала светиться россыпью огоньков-окошек, уютно желтеющих в осенней предзакатной синеве. Но теперь там было сумрачно и пусто.

– А где же Гринторп? – воскликнул Веттели не без испуга.

– Его на этой стороне не существует, – последовал ответ.

– Почему?

– Откуда же мне знать? Ведь я всего-навсего бедная маленькая фея, а не творец мироздания, – иронично хихикнула Гвиневра, кажется кого-то передразнивая. Кого-то, но только не Веттели, уж он-то никогда не думал о ней как о маленькой и тем более бедной. – Ну конечно! Разве от тебя дождешься сострадания! – вновь хихикнула она.

Деревня пропала, зато гринторпский парк сохранился, более того, превратился в бескрайний лес, его заснеженные синие куртины теперь тянулись до самого горизонта, поглотив и ту холмистую равнину, где должен был располагаться Эльчестер – для города с этой стороны тоже не нашлось места. Да и самим холмам пришлось «переехать» правее, сохранив при этом прежние, узнаваемые очертания и типичный рисунок каменных колец. Они вырастали посреди припорошенных ранним снегом гринторпских полей (точнее, вместо них, ведь если не было самой деревни, значит, полей ее тоже быть не могло) и радовали глаз свежей весенней зеленью.

– Неужели они будут стоять такими всю зиму?

– Будут, – пообещала фея. – Ну что, продолжим любоваться ландшафтом через окно или все-таки выйдем прогуляться?

– Идем! – обрадовался Веттели и попытался снять с вешалки куртку. Потом еще раз попытался и еще раз… Бесполезно. С этой стороны вешалка и все, что на ней висело, представляло собой единое и неделимое целое.

– Так часто бывает, – равнодушно заметила Гвиневра, терпеливо наблюдавшая за его усилиями из-под потолка. – Не мучайся, все равно не отцепишь. Лучше завернись в плед.

– Разгуливать в одеяле?!

– Одевайся немедленно! – Фея спикировала на стол и сердито топнула ножкой. – Скажите, какой щеголь деревенский – не может в одеяле на улицу выйти! А если ты простудишься, заболеешь и умрешь – что я скажу твоей женщине? Об этом ты подумал? Бери плед, или я с этого места не сойду!

Выражение ее остренького личика сделалось непреклонным, и Веттели понял, что спорить бесполезно: переупрямить женщину, всерьез вознамерившуюся позаботиться о здоровье ближнего, – задача почти невыполнимая.

Он взял плед, к сожалению даже не подумавший прирасти к кровати, накинул на плечи наподобие плаща.

– Видишь: оделся! Идем! Нам надо кое-куда заглянуть, кое-кого навестить.

Она бодро устремилась по направлению к стене.

– Подожди, ты куда? – окликнул Веттели растерянно. – Вот же дверь!

Фея повисла в воздухе, уперев руки в бока.

– Ну зачем тебе дверь, если нам совсем в другую сторону? Когда ты уже отвыкнешь от своих материалистических предрассудков? Пошли, чудо мое! – Она потянула его за палец. – И помни: ни звука! Иначе все испортишь.

И они пошли. Прямо в стену, не представлявшую с этой стороны никакой преграды, кроме чисто визуальной.

Соседом Веттели по лестничной клетке оказался не кто иной, как зануда Шалтай-Болтай. За два месяца они ни разу не столкнулись на лестнице, и дверь его всегда была заперта, и ни одного звука не доносилось из-за стены, поэтому Веттели пребывал в полной уверенности, что соседнее помещение просто пустует. А оказалось, там живет историк. Чудеса!

Впрочем, настоящие чудеса еще только начинались, и Веттели был к ним не готов, поэтому чуть не испортил все дело вскриком.

Посреди скучной-скучной даже с этой стороны комнаты стоял круглый стол. Рядом стоял стул. А на стуле сидело нечто невообразимое: маленькое тельце в учительской мантии и здоровенная, как метеозонд, белая, яйцевидная голова в черной шапочке с кисточкой! Невероятное создание болтало короткими ножками и вдохновенно уплетало пудинг, сопя и причмокивая.

«Это кто?!» – панически подумал Веттели, от души надеясь, что на этот раз у него получится именно безмолвная речь.

Получилось! Мало того, прямо в голове тут же прозвучал ответ.

– Как – кто? Ты что, своего коллегу не узнаешь? Это же мистер Болтай! Мы вообще-то не к нему шли, просто через него короче.

Вот так Веттели и узнал, кто его сосед. Присмотрелся повнимательнее – и верно, Уилберфорс Шалтай, собственной персоной, кругленький, низенький, лысенький, но безусловно человекообразный. Привидится же, однако!

А неугомонная фея, не дав опомниться, уже влекла его дальше, куда-то вбок и вниз, через перекрытия этажа, не считаясь с законами тяготения…

– Вот! – Она обвела новое помещение руками с такой гордостью, будто именно ими оно и было создано. – Привела тебя посмотреть, как живут настоящие поэты! Да! Так они живут, хотя сами об этом даже не подозревают!

Хорошо, конечно, что не подозревают. Потому что человеку в такой обстановке нелегко сохранить душевное здоровье. Должно быть, другая сторона каким-то образом и в какой-то мере умела материализовывать романтические грезы воистину талантливых натур.

Несмотря на второй этаж и холодную осень, все окно комнаты Огастеса Гаффина густо заплели побеги цветущего шиповника, старательно благоухающего ландышем. На грубой каменной стене были в художественном беспорядке развешаны зеленые кенкеты, восточные туфли, рыцарские доспехи и средневековое оружие с лезвиями, обагренными свежей кровью, она капала на пол и ручейками затекала под самый что ни на есть банальный платяной шкаф. Полом служила мокрая и грязная булыжная мостовая, покрытая ковром из растоптанных роз. Из-под кровати торчала бледная рука с узким запястьем и голубоватыми ногтями – кажется, там был спрятан труп… но чей? Откуда? При этом между разноцветными нитями, свисающими с потолка, порхали очаровательные разноцветные дракончики, каждый размером не крупнее шмеля. В углу обреченно пылилась огромная арфа, между порванными струнами водились пауки. За приоткрытой дверью ванной комнаты простиралась безбрежная морская гладь, так что Веттели невольно порадовался собственному артишоку и жабе.

…Однако не всем этим чудесам было суждено потрясти воображение незваного гостя, уже успевшего осознать иллюзорность большей их части. Нет, его потрясло другое.

На застеленном розовым шелком и малиновым бархатом ложе в расслабленной позе престарелой кокетки полулежал, утонув в подушках, хозяин безумной комнаты, облаченный в белоснежный хитон… нет, на самом деле это был обычный домашний халат, кажется, полосатый, но притворялся он именно хитоном и именно белоснежным.

Тонкое лицо поэта было как никогда одухотворенным и прекрасным, из бездонных глаз по бледным щекам стекали слезинки, он промокал их кружевным платочком с затейливой монограммой (вроде бы самым настоящим, не призрачным и не притворным) и тихо, сострадательно всхлипывал. Поэт был углублен в чтение.

Книгу он красиво, чуть на отлете, держал перед собой, так что посторонние имели прекрасную возможность разглядеть ее обложку, чем Веттели и воспользовался чисто машинально, без всякой задней мысли.

И тут же об этом пожалел, потому что снова чуть не испортил дело. Главное, на этот раз непрошеных визитеров легко могли заметить, ведь в жилах Огастеса Гаффина тоже текла малая толика старшей крови. Вряд ли это улучшило бы их отношения, и без того более чем натянутые.

…Кто бы знал, какого труда стоило Веттели удержаться от клокочущего в душе и рвущегося наружу смеха! Кто бы мог подумать: Огастес Гаффин, выпускник чопорного Феллфорда, изысканнейший молодой человек, великолепный знаток и ценитель изящной словесности, – и вдруг…

Веттели была хорошо знакома книга, до слез растрогавшая гринторпского поэта. Не он один над ней плакал. С ним вместе – как минимум половина населения Гринторпа, а сколько еще домохозяек, белошвеек, буфетчиц, торговок и маникюрш по всей стране – об этом можно было только гадать.

Роман назывался «Разбитое сердце бедняжки Шарлотты», продавался по восемь пенсов за том (всего их, кажется, было три), и обложку его украшала роскошная роза, скорбно склонившаяся над могильным камнем.

Достаточно глубокое представление о содержании данного литературного шедевра Веттели получил вопреки собственной воле. Это было любимое чтение миссис Феппс, причем особенно душещипательные места она частенько зачитывала вслух, и Веттели стоило изрядных нервов вежливо выслушивать эту сентиментальную белиберду, воздерживаясь от рвущихся с языка ехидных комментариев. Кто бы мог подумать, что между утонченным эстетом Гаффином и простой деревенской женщиной неожиданно найдется что-то общее?

– Бессовестный, как тебе не стыдно?! – сердито раздалось в голове. – Я зачем тебя сюда привела? Чтобы ты восхищался созидательной силой его таланта и романтической обстановкой, а не высмеивал его милые маленькие слабости!

– Я восхищаюсь, – поспешно заверил Веттели, хотя обстановка казалась ему не столько романтической, сколько шизофренической. – Но давай лучше пойдем погуляем. Мне уже пора узнать, как наша школа выглядит снаружи. Зря я, что ли, заворачивался в одеяло?

Странно, но снаружи школа выглядела одинаково, с какой стороны ни смотри. Только и разницы, что волки на фасаде злобно лязгали каменными челюстями, стараясь цапнуть проходящих мимо, а кабан над входом не просто держал во рту сигару, но и дымил ею с видимым удовольствием. Но такие мелочи Веттели уже не могли удивить – привык.

– Пока не стемнело, сходим к холмам, понаблюдаем за их жителями, – по-хозяйски, тоном заправского гида распорядилась Гвиневра. – А потом успеем заглянуть в лес, зимой там не темнеет никогда.

…За жителями холмов они наблюдали героически: спрятавшись в канавке. Прокрались, залегли и стали подглядывать. Фее при ее-то росте проделать подобный фокус было легче легкого, Веттели же, несмотря на его огромный боевой опыт, ужасно мешал плед. И почему нельзя было подойти открыто?

– Видишь ли, милый мой, – ответила Гвиневра на его немой вопрос, – тебя это, конечно, удивит, но даже у такого кроткого и незлобивого создания, как твоя покорная слуга, могут быть свои недоброжелатели. А уж на вас, людей, ши последние триста лет и вовсе смотрят как на злейших врагов. Что поделаешь, мир наш несовершенен с обеих сторон, и с этим приходится считаться.

Лежать в снегу было холодно, склон овражка мешал обзору, но великолепие открывшегося им зрелища оправдало все неудобства.

– За последние столетия ни одному из твоих соплеменников не доводилось видеть предзакатные танцы ши. Ты будешь первым! – торжественно объявила Гвиневра. – Выскочки, иначе не назовешь. Но танцуют прелестно, этого у них не отнять.

– И отчего меня не удивляет, что у такого кроткого и незлобивого создания, как одна моя знакомая фея, имеются недоброжелатели? – рассмеялся Веттели.

Когда косой луч закатного солнца пробился через пелену низких туч и коснулся белого валуна на вершине, холм раскрылся. Как это произошло, Веттели не совсем понял: то ли земляные склоны холма расползлись в разные стороны, то ли просто сделались прозрачными, и перед ними предстал огромный, празднично сияющий зал со сводчатым потолком, опирающимся на массивные колонны. Заиграла неземная музыка, закружились парами прекрасные дамы и великолепные кавалеры, и любоваться их чудесным танцем хотелось, не отрываясь, целую вечность, но фея не велела: «Опасно! Знаешь, как зачаровывает!» А потом пришельцев унюхала большая белая собака с ярко-красными ушами, и стало уже не до танцев, пришлось бесславно удирать по направлению к лесу, спасаясь от взлетевших в воздух стрел.

Лес. С той стороны эта его часть называлась парком. Здесь она была именно лесом, но некоторые черты парка сохранила. Скажем так: если бы Веттели попал сюда без провожатой, то вряд ли заблудился бы. Широкие аллеи стали узкими заснеженными тропинками, испещренными множеством странных следов, но направления их были прежними. Остались грот, каскад с мостиком, статуи диких зверей (о любимой сове Гвиневры нечего и говорить, она сидела на своем обычном месте и сердито клекотала) и маленький каменный павильон. Напрочь исчезли и без того немногочисленные скамьи, заросли кустов стали гуще, а деревья – выше. Мощные дубы, длинноствольные буки и раскидистые грабы гордо возносили свои кроны к окрашенному малиновым закатом небу.

Да, это был он – Великий лес Броселианд, видавший и кровавые битвы фоморов с племенами богини Дану, и благородные поединки рыцарей-сидов, слышавший пение первых кельтских друидов, могущественных, как сами боги… С той стороны человек стал его хозяином, с этой – оставался робким и нежеланным гостем.

Веттели шел и чувствовал на своей спине подозрительные, недобрые взгляды, краем уха улавливал неприятное перешептывание тоненьких голосков: «Чужой! Здесь чужой! Это наш лес! Это наша дубрава! Пусть он уходит! Прочь, прочь!» Но фея Гвиневра беспечно махнула рукой:

– А! Пускай себе таращатся и шепчутся сколько хотят! Кто их спрашивает? Здесь не частная собственность, кого хочу, того и приглашаю. Не беспокойся, они тебе ничего не сделают, лапки коротки!

Стало любопытно.

– Гвиневра, «они» – это кто? Твои соплеменницы?

Провожатая умело изобразила оскорбленное достоинство:

– Ну вот еще придумал! Мы, феи, – общительный и дружелюбный народ и всегда рады гостям, даже если по дурости своей от них прячемся! – Сказано это было нарочито громко и явно не одному только Веттели адресовалось. – Я имела в виду не фей, а мелкий лесной сброд, всяких там эллилон, эллилдан, лепреконов, пикси… – теперь она не просто громко говорила, а почти кричала, и эхо разносило далеко по лесу ее тонкий, пронзительный голосок, – которые слишком много о себе воображают! «Это наша дубрава» – скажите пожалуйста! Тоже мне землевладельцы, сквайры гринторпские!

Закат догорал быстро, небо блекло, синело, рассыпалось звездами, но в зачарованном лесу не становилось темнее. Среди голых дубовых ветвей один за другим зажигались крошечные огоньки, будто огромная стая светляков слетелась в зимний, заснеженный Гринторп, не побоявшись мороза. Они мерцали, переливались в голубых тонах, перепархивали с места на место, слетались в маленькие стайки и рассеивались вновь… Зрелище было немыслимо прекрасным, даже дыхание перехватывало!

– Что это? – восхищенно прошептал Веттели, опасаясь спугнуть эту трепетную, эфемерную красоту.

– Что – «это»? А! Ты об огоньках? Да так, ничего особенного. Незатейливая магия фейри, не более того. Чисто для настроения, никакой практической пользы. Но смотрится мило, не спорю. Я потом тебя научу, сможешь устраивать иллюминацию у себя в комнате. Ну что ты застыл столбиком? Идем прогуляемся до пруда, а то скоро надо будет возвращаться, пока время не начало выкидывать свои фокусы.

…К сожалению, он существовал и по эту сторону— тот самый пруд, где они с Гвиневрой однажды караулили единорога. И размеры, и очертания – все совпадало. Несмотря на морозец, поверхность его не была затянута льдом; будто черное, блестящее, идеально гладкое зеркало лежало в обрамлении снежно-белых берегов, и мириады огоньков отражались в нем.

И Веттели в это природное, по заверению Гвиневры, совершенно безвредное зеркало заглянул. И увидел.

То, что милостиво скрыло от него настоящее, комнатное зеркало, черная вода отразила с ледяной беспощадностью, заставив Веттели в ужасе отпрянуть.

Ужасная тварь – изможденная, бледная, с мертвенно-черными провалами глаз, с тонкой щелью рта, с темной сетью кровеносных сосудов, просвечивающих сквозь восковую кожу, – кажется, кровь в них текла тоже черная. Возможно, была в этой твари какая-то своя мрачная эстетика и особо извращенный, склонный к мистицизму ум даже счел бы ее красивой, но гораздо больше в ней было смертной, потусторонней жути. В довершение тягостной картины кошмарное создание было завернуто в клетчатое одеяло – на манер пленного галла, увязшего в снегах бескрайней Московии.

Только по этому одеялу Веттели себя и узнал. И вспомнил – как обухом по голове. Однажды он уже видел это. Мельком. В треснувшем зеркале. Во сне.

Сначала глаза отказывались верить увиденному. Потом подкосились ноги, и он медленно опустился в снег на колени. Крупная дрожь сотрясала тело, зубы выбивали дробь. Пытаясь справиться с собой, он закусил губу – не рассчитал силы, челюсти судорожно сжались, потекла черная, как деготь, кровь.

– Ай! Ай! Берти, милый, опомнись, откликнись! – Фея вилась над ним, как ошалевшая оса. – Что с тобой? Что случилось?! Тебе нехорошо?

Но Веттели не мог говорить, он едва нашел в себе силы указать дрожащим пальцем на воду, и мерзкое существо тоже ткнуло в него пальцем.

Фея взглянула – и наконец начала что-то понимать. И попыталась успокоить:

– Да что ты, не бойся! Оно тебя не схватит! Это же просто твое собственное отражение, оно неопасно.

Это называется «утешила»!

– Почему… – через силу прохрипел Веттели. – Почему я такой стал?!

Если бы он увидел себя в облике яйцевидного Шалтая-Болтая или даже самой Матушки Гусыни, он и то был бы потрясен меньше. Но все-таки в нем еще жила надежда: вот сейчас Гвиневра скажет: «Что ты, глупый! Разве ты такой? Это обман, иллюзия, злые чары черного пруда!»

– Не знаю! – беспомощно развела руками фея. – Ты всегда таким был, сколько мы знакомы. Я же говорила: ты чудовище, от тебя пахнет кровью и смертью. Куда же тут деваться? Какой уж есть.

Стало совсем плохо.

– То есть… Ты меня всегда видишь… таким?

– Нет, конечно! Только если скошу глаза, вот так. – Она продемонстрировала, сведя глаза к переносице. – А если смотреть обычным способом, ты очень даже ничего, хорошенький, как картинка.

– Так. – Он отполз от берега и сел, прислонившись к дубовому стволу, – сил совсем не осталось. – Значит, у меня два облика. И какой из них мой настоящий – вот что хотелось бы знать.

Вопрос был задан в пространство, ответа он не ждал. Но фея ответила очень спокойно и буднично, будто речь шла о чем-то само собой разумеющемся:

– А в тебе и сущности две, как минимум. Разве ты не знал?

…Трудно сказать, сколько бы он так еще просидел, ошеломленный и раздавленный. Может быть, всю ночь, может быть, даже замерз бы – и пусть. Стало бы легче. Ну почему этот чудесный, сказочный день закончился так ужасно? За что ему это? Как теперь жить, как смотреть людям в глаза своими – черными, мертвыми? А Эмили? Разве он вправе допустить, чтобы она любила такое чудовище и связала с ним судьбу?

Метательный нож, как всегда, был при нем. Его никто не остановил бы, он убил бы себя в тот момент, если бы был уверен, что это поможет, что после смерти первой, человеческой, сущности вторая, чудовищная, не вырвется на свободу, не пойдет вершить лихие дела. А вдруг это он? Вдруг он и есть убийца, как считал Поттинджер?

Но вскоре Виттели думал уже о другом.

– Ну как, успокоился? – Фея Гвиневра участливо заглянула ему в лицо, погладила по щеке ладошкой. – Вот и славно! Поднимайся, пока совсем не замерз, и пойдем-ка до дому. В гостях, как говорится, хорошо… Подожди! – перебила она сама себя. – У тебя весь подбородок в крови, надо умыться… Нет, к озеру не ходи, снежком, снежком…

От холмов долетали отзвуки чудесных мелодий. Между голыми кустами боярышника мелькали любопытные мордочки – похоже, соплеменницы Гвиневры наконец решились показаться ему. «Мелкий лесной сброд» больше не роптал, а хихикал где-то в чащах. Впереди сквозь сплетение ветвей уже пробивался теплый желтый свет школьных окон. Да, в гостях хорошо, но хочется домой.

Вернулись как раз к ужину. Напоследок фея еще раз провела его сквозь стены – просто так, для развлечения. Немало было удивленных взглядов, когда он возник посреди обеденного зала будто бы ниоткуда, да еще и с клетчатым пледом, перекинутым через плечо.

– Вернулся! – обрадовалась Эмили; кажется, в его отсутствие она все-таки сильно тревожилась. – Расскажешь?

Незаметно, за приятной беседой, пролетел остаток вечера.

Настроение было безмятежным и прекрасным, кошмарная тварь из отражений хоть и не забылась совсем, но почему-то совершенно перестала пугать.

Утро принесло новое происшествие. Три четверти школы проснулось в красную крапинку. «Краснуха!» – довольно потирая руки, объявил доктор Саргасс.

Воспитанникам велели сидеть в спальнях, но нашлись-таки среди педагогов Гринторпа те, кто решение директора не одобрил. «Какой смысл? – говорили они. – Вводить карантин, отделять здоровых от заразных уже бесполезно».

Вот этого Веттели решительно не мог понять: в кои-то веки людям предоставилась законная возможность приятно и с пользой для себя провести время – и они готовы от нее отказаться ради сомнительного удовольствия напрягать чужие мозги!

Возмущения продолжались. Ведь в штате есть великолепная ведьма, отчего бы ей…

Но великолепная ведьма – это вам не мягкий и деликатный директор. Агата Брэннстоун отрезала жестко:

– На меня, господа, можете не рассчитывать. Медицина лечит, используя природу вещей. Магия лечит, меняя природу вещей. И делать это без острой необходимости – все равно что палить из фламера по комарам: вреда выйдет больше, чем пользы. Вот случится скарлатина или, упасите боги, тиф, тогда еще подумаем. Но ни минутой раньше.

– Не надо лишний раз спорить с судьбой, господа, она этого не любит! – сказал последнее слово доктор Саргасс.

В Гринторпе наступили внеочередные каникулы.

Веттели был так благодарен Агате и Эмили, что не поленился сбегать в деревню, купить в кондитерской лавке самых лучших пирожных, дорогого кофе, еще какой-то снеди, показавшейся ему подходящей к случаю, и устроить нечто вроде званого обеда в миниатюре.

– Ты ведешь себя так, будто мы специально ради тебя старались! – смеялась мисс Брэннстоун, помешивая кофе личной серебряной ложечкой. Имущество лорда Анстетта было таким скудным, что гостям приходилось являться с собственной посудой.

– Неважно, ради кого, важен результат! – по-детски радовался Веттели. – Спасительницы! Избавительницы! Семь дней свободы, целых семь дней!

– Да-а! – глубокомысленно протянула ведьма. – Любишь же ты свою работу, мой милый!

– Надо бы еще Гвиневру пригласить, только не знаю как, – вспомнил он.

– Чтобы пригласить кого-то из фейри, надо позвать его по имени, – заметила мисс Брэннстоун между прочим, кажется, тема ее не особенно занимала. – Я имею в виду подлинное имя.

– Но я ее подлинного имени не знаю, Гвиневрой она зовется только на людях.

– Значит, остается лишь ждать, пока не явится сама.

…Веттели ждал, но Гвиневра не появлялась. Прошло два дня. Переселившись на зиму в школу, так подолгу она еще ни разу не пропадала, хоть на минуту, но заглядывала каждый день.

В голову полезли нехорошие, тревожные мысли про обитателей леса и холмов, с которыми фея явно не в ладах…

Эмили была занята с больными, так что он пошел в парк один. На голове у совы лежала высокая шапочка снега – здесь давным-давно никто не сидел.

Тогда он не выдержал и закрыл глаза. Он не знал, что нужно делать и как и чем это для него закончится. Он даже не задумывался об этом, просто мучительно, до боли, захотел оказаться на той стороне. Не глядя, сделал шаг, второй… Обо что-то споткнулся, полетел лицом вниз, руками в снег…

Не было огоньков – оно и понятно, до заката оставалось несколько часов. Но и без них было очевидно: он попал туда, куда хотел.

«Ай! Чужой! Уходи!» – послышалось со всех сторон.

– Эй! – крикнул Веттели громко, чтобы лесной народец его хорошо расслышал. – Я уйду! Но не раньше, чем вы ответите мне, куда подевалась фея, что на людях зовется Гвиневрой! А не захотите сказать – наберу хворосту, разведу дымный костер, буду напиваться дешевым виски, орать на весь лес строевые песни и бить пустые бутылки о стволы вековых дубов! Так и знайте!

Видимо, лесные обитатели сочли угрозу ужасной, и ответ последовал незамедлительно. Сотни голосков звучали, звенели со всех сторон:

– Ее здесь нет, уходи! Она в доме, в большом сером доме с волками, она там живет, потому что зима. Ищи ее там, а здесь ее нет, нет, нет! Она любит тепло, она не вернется до весны!

Утверждение показалось Веттели обнадеживающим, и он повернул назад.

Миновав крыльцо с яростно огрызающимися волками, в школу он вошел, как всякий порядочный человек, через дверь.

«Гвиневра – существо, склонное к эстетике, – сказал он себе. – Она не станет таиться по мышиным норам и пыльным углам. Поиски надо начинать с тех мест, где она любила бывать. Это, во-первых, моя собственная комната, во-вторых, кабинет естественной истории, в-третьих… что она еще упоминала в разговорах? – Он сосредоточился, припоминая. – Так. Кабинет профессора Инджерсолла, библиотека, танцевальный класс, кладовая с сушеными яблоками – знать бы, где таковая находится! Чердак?.. Вот именно, чердак! Там, должно быть, пыльно и холодно, но говорят, из окна открывается великолепный вид. Да! Самое главное: комната Огастеса Гаффина! Пожалуй, это ее любимое место, раз уж ему была посвящена специальная экскурсия».

Так странно было разгуливать по школе с той стороны. Он видел всех, правда, размыто, как отражения в воде – а его не видел никто.

За поворотом в боковое крыло он все-таки столкнулся нос к носу с фигурой вполне материальной и осязаемой. Она тоже шла этой стороной, принадлежала школьному смотрителю Коулману, и сразу стало ясно, что никакой он не человек, а самый настоящий гоблин, потому что с этой стороны он не считал нужным маскироваться.

Увидел его, нахмурил кустистые седые брови, и без того нависавшие на глаза, осведомился строго:

– Мистер Веттели, вы здесь зачем?

– Знакомую ищу! – оторопело выпалил тот.

– Ну-ну, – с осуждением покачал головой гоблин и побрел своей дорогой. Потом вдруг обернулся и произнес: – Надеюсь, это останется между нами, мистер Веттели?

– О да, мистер Коулман, разумеется!

Дверь в комнату Огастеса Гаффина была заперта, но Веттели это уже не могло смутить, он решительно шагнул вперед… и больно вписался лбом в доску, прямо искры из глаз. Пришлось взять правее – каменная кладка оказалась сговорчивее старого дуба и непрошеного гостя пропустила легко.

На этот раз хозяина в комнате не оказалось – и половина чудес исчезла вместе с ним. Особенно радовало отсутствие трупа под кроватью.

А на подоконнике, среди побегов шиповника, обхватив руками колени, застыла печальная маленькая фея. Нашлась!

– Гвиневра! – с замиранием сердца окликнул Веттели. Раньше ей никогда не удавалось усидеть на месте, да еще в полном молчании, дольше трех минут.

– Что тебе? – вяло откликнулась та, но тут же оживилась: – Берти? Это ты? Как ты сюда попал? Неужели сам пришел? – При этом она почему-то старательно избегала на него смотреть.

– Пришел, а что мне оставалось? Ты куда-то пропала, я уже не знал, что и думать! Что-то случилось, да? – Он замер в ожидании ответа.

– Случилось, – подтвердила фея угрюмо. – Не появлялась, да! Скажи, разве воспитанная женщина может себе позволить появиться в обществе в таком виде, а?! – Она обернулась резко, чтобы произвести больший драматический эффект. – Видишь? Эти юные уродцы, твои, с позволения сказать, соплеменники, заразили меня чем-то ужасным! Я утратила всю былую красоту, и дни мои, боюсь, сочтены! Вот сижу, готовлюсь к худшему, собираюсь отойти в мир иной средь цветов дикой розы. Очень любезно с твоей стороны, что заглянул навестить умирающую… нет, а с чего это ты вдруг развеселился? Тебе меня совсем не жаль?

Да, эффект был достигнут, но не тот, что она ожидала. Веттели расхохотался, совершенно открыто и бестактно. У него окончательно отлегло от души, когда взору предстала мордочка феи с ярко-красными, будто перепачканными свекольным соком щеками и лбом. Диагноз страдалицы был ясен.

– Ох, прости меня, Гвиневра, прости! Мне тебя очень жаль, но знаешь, хочу тебя порадовать! Собираться в мир иной тебе еще рановато, и былая красота вернется в самые ближайшие дни.

– Ты уверен? – осведомилась фея подозрительно. – Откуда тебе знать? Разве ты что-то смыслишь в целительстве?

– Нет, в целительстве я не смыслю, но про болезнь эту знаю. От нее не умирают, поверь! В детстве у меня была точно такая же, и, как видишь, я жив и здоров. И в школе все живы по сей день. Краснуха опасна исключительно для дам в положении, точнее, для их будущего потомства. Всем остальным она способна причинить лишь некоторое неудобство.

– Неудобство! – вскричала Гвиневра горько. – Да я четвертый день живу впроголодь! У этого грешного поэта в комнате шаром покати, хуже, чем у тебя, хотя я думала, что хуже не бывает! Неси мне скорее… нет! Лучше неси меня скорее к себе и корми!

…Накормленная сыром и сладким печеньем, Гвиневра стала совсем другим человеком – если так можно сказать про фею.

– Берти, милый, – растроганно всхлипнула она, – ты меня искал, ты беспокоился обо мне! Даже на другую сторону сам перешел, а я думала, никогда не научишься! Как же это трогательно! Ты самое лучшее чудовище из всех, что мне доводилось встречать.

Она взлетела, повисла в воздухе прямо перед его лицом и нежно прижалась к кончику его носа красной, горячей щекой. Не сказать, что это было очень приятно, но Веттели счел себя польщенным.

Тихое учительское счастье: проснуться утром в понедельник и вспомнить, что уроки отменены, что спешить некуда – можно забраться поглубже под одеяло и поспать еще часок-другой, а потом еще поваляться с книжкой, а потом…

Увы, счастье оказалось недолгим. Не успел он задремать, как в дверь постучали.

– Капитан, вы спите? – Голос был взволнованным.

– Входите, Токслей! Что-то случилось?

– Выручайте, капитан! Сегодня мое дежурство по школе, а мне нужно срочно возвращаться в Эльчестер. Пришла телеграмма – ночью в своем поместье скончался мой бедный дядюшка. Главное, только вчера вечером с ним расстались, вроде бы неплохо себя чувствовал – и на тебе!..

– Да что вы говорите! Какая жалость!

Это прозвучало очень искренне, хотя, что греха таить, на самом деле Веттели было жаль вовсе не чужого, незнакомого дядюшку, так некстати отошедшего в мир иной, а себя самого. Дежурство по школе – чрезвычайно хлопотное, тоскливое и неблагодарное занятие. Но разве он был вправе отказать своему, можно сказать, спасителю, не прийти ему на помощь в трудную минуту?

– Конечно же, я вас подменю, лейтенант, ни о чем не беспокойтесь. Еще раз соболезную.

Токслей издал траурный вздох и удалился, провожаемый не менее траурным вздохом.

Предпоследний день «краснушных каникул» был безнадежно испорчен.

…Квентин Орвелл вынесся ему навстречу из-за поворота – бледный, дрожащий, глаза смотрят дико, почти безумно.

– Мистер Веттели, там… там… – Он никак не мог отдышаться.

– Что? Говорите же, Орвелл!

– Там Фаунтлери… Он…

– Убит?! – Сердце Веттели упало, он вынужден был на миг прислониться к стене.

Его душу никак не затронула гибель бедного Мидоуза, убийству Хиксвилла он был едва ли не рад. Но Фаунтлери! Смешной, дотошный, немного наивный искатель истины… Только не это! Нет!

– Нет! Он жив! Но крови… ох, сколько крови, мистер Веттели! – Собственные слова заставили Орвелла еще сильнее побледнеть.

– Где он?

– Там, в холле возле библиотеки…

– Беги за Саргассом!

– Глостер побежал.

– А кто с Фаунтлери?

– Грэггсон и Дэйдра Хаскелл. А на лестнице мы поставили парня с шестого курса, чтобы не пускал посторонних.

«Молодцы, сориентировались в боевой обстановке. Печальный опыт с Хиксвиллом даром не пропал», – с удовлетворением отметил Веттели.

– Отлично, мистер Орвелл. Тогда бегите скорее за директором.

– Есть, сэр!

…Ангус Фаунтлери сидел на подоконнике возле дверей в библиотеку, тяжело привалившись к центральной перемычке рамы. По белому лицу шли кровавые разводы, к левому уху была прижата кровавая тряпка. Выглядел он обморочно-отрешенным, но при виде дежурного учителя вдруг оживился, соскочил с подоконника, кинулся к нему, как к родному, закричал, захлебываясь:

– Мистер Веттели! Мистер Веттели, я его ОТВЕЛ! Честное слово, отвел! Сам! – Тут силы его вновь покинули, он стал валиться вперед, не переставая почти бессвязно бормотать: – Если бы не вы! Если бы вы этого не сделали тогда! Я думал: зачем вы так со мной, за что? А вы как чувствовали, да? Если бы не тот нож, я был бы сейчас мертв! Как Хиксвилл, как бедный Мидоуз и тот деревенский дурачок… – Он всхлипнул от ужаса. – Но вы научили меня, как надо, и я отвел, только ухо задело. Ухо – это же нестрашно, это не в глаз…

– Ну конечно, Фаунтлери! Вы молодец, все будет хорошо. – Веттели подхватил его оседающее тело, кое-как пристроил на полу у стены, чтобы не упал.

– Я вам так благодарен, мистер Веттели! Вы мне жизнь спасли.

Поздно вечером, сдав проклятое дежурство, Веттели смог в спокойной обстановке выспросить у скучающего в лазарете Фаунтлери подробности утреннего события.

…Это случилось сразу после завтрака.

Вообще-то ученикам было велено сидеть по своим комнатам, но для старших любые ограничения всегда оказываются менее строгими. Неразлучная четверка: Орвелл, Грэггсон, Глостер и Фаунтлери – решили посидеть в библиотеке, единой для двух половин школы, поэтому в ней всегда можно было найти приятное женское общество. Настоящих свиданий, конечно, не получалось – так, посидеть рядышком, пошептаться по душам, а если повезет, то и поцеловаться украдкой, укрывшись между стеллажами от бдительного ока библиотекаря мистера Бэбкока. Вот почему гринторпских старшекурсников, к умилению их классных наставниц и наставников, так привлекало школьное хранилище мудрости.

Но на этот раз удача им не улыбнулась. К запертой на ключ двери была приколота записка: «Сражен болезнью. Приходите после эпидемии. Дж. Г. Бэбкок».

Они уже выходили из библиотечного холла, но Фаунтлери вдруг обнаружил, что позабыл на подоконнике книгу, которую собирался сдать. Пришлось ему возвращаться от поворота на лестницу, а друзья остались ждать его за углом.

Вернувшись в абсолютно пустой – так ему казалось – холл, парень взял свою книгу и поспешил обратно. Но что-то заставило его остановиться. Вроде бы какое-то призрачное движение почувствовалось впереди, кажется, что-то блеснуло, возникло острое ощущение опасности – точно такое же было в момент, когда мистер Веттели целился в него ножом. Наверное, именно это называют «шестым чувством». Еще не осознавая зачем, просто по наитию, Фаунтлери сделал все, как учили на уроке. А в следующий миг левую сторону ожгло страшной болью, из рассеченного надвое уха полилась кровь. Он заорал, на крик прибежали друзья.

Нападавшего никто из них тоже не смог разглядеть, хотя Орвеллу вроде бы показалось, будто мимо кто-то прошмыгнул, но от испуга он не сразу придал этому значение, а потом было уже поздно ловить.

– А нож, Ангус? Вы его видели? Какой он был?

– Видел, сэр, его подобрали ребята. Обычный кухонный нож, только очень острый, наверное, его специально точили. Роберт, кажется, даже порезался.

– А книга, которую вы забыли на подоконнике? О чем она была, как называлась? – Говорят, в расследовании убийств бывает важна любая, даже самая незначительная на первый взгляд, деталь. Вдруг и эта пригодится?

Фаунтлери потупился, ответил тихо:

– «Разведение шампиньонов в искусственных условиях».

– Как?! – скрыть удивления Веттели не смог.

– «Разведение шампиньонов…», – смущенно повторил тот. – Очень познавательная книга, сэр. Вы знаете, оказывается, еще в прошлом тысячелетии горные кобольды устраивали в старых шахтах специальные грибные питомники, а гномы…

Но побеседовать о шампиньонах им не дали. В лазарет заглянул доктор Саргасс и объявил, что время посещений истекло.

Что-то не спешил мистер Поттинджер ловить преступника по горячим следам. В школу он явился лишь на следующий день после нападения на Фаунтлери. Вид у него был угрюмый и больной, и запах от него исходил не самый подходящий для школы. Кажется, инспектор мучился жестоким похмельем.

Зато Веттели на этот раз мучений избежал. Допрос вышел коротким и чисто формальным. Но был в нем и один очень неприятный момент.

Во время их прошлого разговора инспектор почти не обратил внимания на замечание Веттели о том, что убийца умеет становиться невидимым. Но на этот раз факт был слишком очевидным, чтобы его можно было проигнорировать.

– Надеюсь, вы не будете отрицать, капитан, что владеете искусством отведения глаз в совершенстве?

Отрицать было бессмысленно.

– А где вы находились с восьми тридцати до восьми сорока вчерашнего утра?

В это время, сразу после завтрака, дежурному учителю полагалось спуститься в подвал и проверить, не пробрались ли туда воспитанники, не курят ли тайком. Смысла в этом ритуале, сложившемся еще в первые годы существования школы, Веттели решительно не усматривал: какой дурак полезет курить, зная, что именно в этот момент его придут проверять? Но обсуждать правила и приказы он не привык.

– То есть в этот период времени вас никто не видел?

– Никто. – Ни одна живая душа. Призрак пожилого бородатого мужчины с удавкой на шее не в счет – показания привидений и прочих мертвецов, даже если их удается получить, юридической силы не имеют.

– Так-так. – Одутловатая физиономия сыщика расплылась в отвратительной ухмылке. – Вы и теперь будете утверждать, что не совершали этого преступления?

Веттели даже не стал утруждать себя ответом, ограничился одним лишь кивком.

– Воспитанник по имени Орвелл указал, что встретил вас возле химического кабинета. Оттуда до библиотеки рукой подать. Вы вполне могли успеть…

– Мистер Поттинджер, – перебил Веттели, не церемонясь, – объясните мне, пожалуйста. Если я, как вы утверждаете, замыслил убийство Ангуса Фаунтлери, зачем бы мне накануне обучать его приему отведения пуль?

Зря он это спросил.

– Вот-вот! – подхватил сыщик. – Вы именно Фаунтлери, а не кого-то другого, подвергли специальной, углубленной тренировке с применением настоящего боевого оружия! Знаете почему?

– Даже не догадываюсь.

– А я вам объясню, капитан! Маньяки-убийцы зачастую страдают раздвоением личности. Вы уже тогда знали, что собираетесь прикончить бедного юношу, как прикончили троих до него. Но те жертвы были вам безразличны, а к Фаунтлери вы испытываете симпатию. Поэтому ваша светлая половина, будучи не в силах остановить темную, постаралась предотвратить трагедию иным способом, и это ей удалось! – В опухших глазках сверкнуло торжество. – Ну, что вы на это сможете ответить, мистер «невиновный»?

– Что у вас чрезвычайно богатая фантазия, мистер сыщик. Но до тех пор, пока вы не раздобудете серьезных доказательств моей вины, она именно фантазией и останется. – Кажется, именно такую банальность обычно изрекают закоренелые преступники на страницах криминальных романов.

Из «допросной» Веттели ушел в настроении тревожном и смутном. Права была Эмили: доказывать свою невиновность придется самому, на полицию надежды нет. И для начала нужно выяснить, осторожно, исподволь, кто из гринторпских учителей владеет техникой отведения глаз, и составить список. Конечно, в него войдет он сам – куда деваться? Войдет мисс Брэннстоун, но смешно даже думать, будто ведьма такого уровня опустится до банальных убийств. Войдет Токслей, но у него на вчерашний день алиби – похороны дядюшки. Наверняка окажется, что кто-нибудь еще из мужчин служил в армии в молодые годы. Взять того же доктора Саргасса – выправка у него явно военная. Да, но и штатских тоже нельзя списывать со счетов. К примеру, мистер Фредерикс – химик, а химики всегда в той или иной мере сведущи в магии, и кабинет его расположен недалеко от места последнего преступления, и с первой жертвой у него были старые счеты.

Стоп! А если убийца не отводил жертвам взгляд, а действовал иначе? Если он наносил удар с той стороны? Это совсем другая магия, и значит, и подозреваемые другие. В первую очередь, конечно, гоблин. А во вторую… Ну да, во вторую – лорд Анстетт, дальний потомок окаянных тилвит тег и вообще какое-то чудовище. Как ни крути – расклад не в его пользу! Плохо, ох как плохо, что Коулман видел его на той стороне. Он единственный, кто может рассказать об этом полиции. Остается лишь надеяться, что школьному смотрителю не захочется афишировать свою нечеловеческую природу и выдавать людям тайну старшего народа… Но если именно Коулман – преступник, старающийся свалить свою вину на новичка, тогда он, конечно, молчать не станет. То-то Поттинджер будет рад.

Окончились внеплановые каникулы, начались суровые учебные будни, по два-три лишних урока каждый день. Тут уж стало не до убийств и не до расследований.

От чересчур напряженной жизни у Веттели к четвергу напрочь пропал голос. Он уже и раньше начинал давать сбои, но на этот раз сел окончательно.

Веттели без лишних разговоров выпил зелье, что дала Агата, чихнул от едкого запаха… и прожег дыру в классной доске. Так полыхнуло открытым пламенем – чудом не опалило лицо. Боевой дракон ее величества и то позавидовал бы его огневой мощи.

– Какая интересная реакция, – сказала ведьма, – первый раз сталкиваюсь. Хотя в литературе описано. Ну-ка, чихни еще раз, мальчик.

Не на шутку перепуганный Веттели послушно чихнул во второй раз, стараясь целить в кафельный пол. Но на этот раз вместо огненной струи из его носа или, может быть, рта – точно он не разобрал – вылетел лишь легкий дымок.

– Прекрасно, – кивнула Агата. – Для общества ты больше не опасен, ступай.

– Спасибо, мисс Брэннстоун, это было впечатляюще, – потрясенно молвил Веттели великолепным бархатным контральто. – Ай! Но это же совсем не мой голос! Чужой! И вообще женский! Как же я на урок пойду?

В результате пришлось пить еще одну гадость, на этот раз приторно-сладкую. Голос вернулся в первозданном виде, но к началу урока Веттели опоздал, и наставница третьего курса строго взглянула на него сквозь толстые стекла безумно старомодного пенсне.

Да, это было новшество: теперь на первые уроки (ведь все преступления были совершены утром и без свидетелей) воспитанников провожали наставники. Администрация наконец-то решилась принять хоть какие-то меры безопасности. Но Веттели уже не видел в них большого смысла: если убийца наносит свои удары с той стороны, зрители не будут ему помехой.

Вечером в школу приехал Поттинджер. «Ваша наглость, капитан, разит наповал!» – сказал он Веттели.

Дело в том, что у выпускного курса по программе начиналась стрельба по мишеням. Заниматься профанацией с луком и стрелами Веттели не хотелось, вот он и придумал: пусть от инспектора Поттинджера будет хоть какая-то польза.

С оружием трудностей не возникало: три ствола было припасено у самого Веттели, два обещал одолжить Токслей, а вот где достать столько патронов, он не знал. И если в Гринторпе не было оружейной лавки, то было отделение полиции, значит, наверняка и патроны водились.

С этим он к Поттинджеру и явился: так, мол, и так, нужна хотя бы сотня патронов, потрудитесь обеспечить, раз уж лишили нас свободы передвижения.

У полицейского глаза полезли на лоб.

– Что-о?! Да в уме ли вы, капитан?! Чтобы я лично стал обеспечивать патронами подозреваемого в убийстве? Ваша наглость наповал разит!

Разит, понял Веттели, до этого момента смотревший на проблему исключительно с педагогической, а не полицейской точки зрения. Но отступать было не в его привычках.

– А кто, по-вашему, должен это делать в сложившейся ситуации? И вообще не понимаю, что вас смущает? Преступник, кем бы он ни был, до сих пор прекрасно обходился без патронов, они ему просто ни к чему, особенно с учетом вашей собственной версии ритуального убийства. Что касается меня лично – я вовсе не собираюсь оказывать вооруженное сопротивление полиции, случись у вас нелепая фантазия меня арестовать. А если вдруг соберусь, то смею заверить: вам меня все равно не взять, с патронами или без, разве что вы вызовете подкрепление. Но если вы отказываетесь – пожалуйста! Тогда разрешите мне или мистеру Токслею на днях выехать в Баргейт, мы сами купим что нужно.

Нет, этого инспектор позволить не мог.

– Хорошо, – процедил он сквозь желтые, прокуренные зубы. – Я привезу вам патроны, если просьба будет исходить от вашего директора. Под его ответственность. И знаете, что я вам скажу? Не берите на себя слишком много, капитан Веттели. В нашем отделении тоже народ стреляный.

– Душевно за вас рад! – Веттели одарил его лучезарной улыбкой и пошел к профессору Инджерсоллу.

Профессор почему-то долго смеялся, но просьбу подтвердил, и уже в пятницу окрестности мирного Гринторпа содрогались от пальбы. Огастес Гаффин блуждал по школе бледной тенью, страдальчески прижимал пальцы к вискам и стонал:

– Ах, это просто не-вы-но-си-мо! Мало нам было бесконечных убийств и похорон, теперь еще это восстание сипаев под боком! Что за дикие забавы? У меня от них мигрень.

– Какие же это забавы? – невозмутимо возражал Веттели в пятый или шестой раз. – По программе положена стрельба, разве я виноват? – Какая именно стрельба была «положена по программе», он благоразумно не уточнял.

Учебный процесс шел полным ходом…

О своем благом намерении заняться расследованием убийств лично Веттели вспомнил только в воскресенье, ближе к вечеру. Зато потом начертил целые три таблицы.

В одну из них он свел имена жертв и краткие сведения о них, места и даты преступлений – 11, 18, 25 ноября и 2 декабря, орудия убийства, свидетелей, обнаруживших тела.

Во второй перечислялись возможные мотивы – ритуальное убийство, одержимость, сумасшествие, месть – и очерчивался круг подозреваемых. Увы, получался он уж слишком широким – в него попадал всякий взрослый человек, имеющий отношение к школе, да и старших учеников не стоило списывать со счета.

Хоть немного сузить этот круг должна была третья таблица. В ней Веттели постарался проанализировать качества убийцы.

Кто в школе в совершенстве умеет обращаться с холодным оружием? В первую очередь отставные военные: он сам, Токслей и, скорее всего, доктор Саргасс. А кто в школе обладает специфическим навыком отведения глаз? Здесь к отставникам добавляются выпускники магических университетов: ведьма, химик-алхимик, астроном-астролог. Кто способен переходить на ту сторону? Снова он сам, плюс гоблин Коулман, плюс наверняка Агата.

И наконец, кто настолько ненавидит мистера Веттели, что готов отправить его на виселицу? Вот тут на сцену торжественно выступает Огастес Гаффин, обладатель загадочного трупа под кроватью и – свидетель ли? – второго убийства. А за ним – весь преподавательский состав Гринторпа, за исключением, разумеется, Эмили, мисс Брэннстоун, Инджерсолла и Токслея. Ну и, возможно, Мармадьюка Харриса – зря, что ли, он трепетно и нежно заботится о его авокадо? Другой бы так не стал.

Чем дольше Веттели смотрел на таблицы, тем тяжелее становилось у него на душе. Очень неприятная складывалась картина: его собственная персона фигурировала почти в каждой графе. Неудивительно, что Поттинджер назначил главным подозреваемым именно его. Неизвестный убийца делал все возможное, чтобы свалить на Веттели свою вину, и у него это очень ловко получалось.

Так ловко, что в конце концов он сам начал себя подозревать… Чудовище! – вспомнилось вдруг. То самое, что отразилось в водах той стороны, что не может проходить сквозь защитные круги и пугает единорогов.

«В тебе как минимум две сущности» – так, кажется, сказала Гвиневра? И Поттинджер о том же толковал, только называл иначе – раздвоением личности. А что, если полицейский прав и темная тварь из озера в какой-то момент берет верх над человеческой личностью, заставляет творить черные дела и тут же о них забывать? Ведь теоретически он имел возможность совершить каждое из убийств, не зря каждый раз оказывался поблизости от мест недавнего преступления. Четыре уже совершил, значит, будет и пятое.

Взгляд упал на строчку с датами: 11, 18, 25, 2. Как он мог не обратить на это внимания раньше? «Промежуток между убийствами составляет ровно семь дней! И происходят они… – Он поискал глазами календарь. – Да! Строго по понедельникам».

Значит, завтра будет новое. И никакие «меры безопасности» не помогут. По крайней мере, в том случае, если убийца действительно он. Если же НЕ он… Свидетель, вот кто ему нужен. Человек, который сможет под присягой подтвердить, что капитан Норберт Реджинальд Веттели все утро мирно спал в своей постели, а не слонялся по школе невидимкой, убивая ни в чем не повинных детей.

Но кто? Эмили он о таком просить не может. Что, если преступник все-таки он? Если его вторая, чудовищная сущность, одержимая жаждой крови, явит себя среди ночи, когда они с Эмили будут одни? Ладно, если она просто увидит его в облике бледной мертвоглазой твари. А если тварь захочет убить ее саму, чтобы не ходить далеко?

Но он может ей рассказать…

И он рассказал. О своих подозрениях, о жуткой твари из отражения, о своих чудовищных сущностях и восточном проклятии.

Эмили выслушала его в напряженном молчании, ни разу не перебив. И потом заговорила не сразу. Вид у нее был серьезный, сосредоточенный, но не испуганный.

– Скажи. Когда тебе впервые стало известно, что ты чу… – тут она осеклась, – не совсем человек?

– Еще до Самайна, в октябре. Сначала Гвиневра сказала, что я кто-то злой и опасный. Потом меня испугался единорог, сбежал, как от чумы. Потом капрал Пулл, сделавшийся кладбищенским веталом, сказал, что я ничуть не лучше его. Недавно оказалось, что я не могу переступить защитный круг, как самая настоящая нежить. И наконец, эта ужасная тварь в озере…

Эмили нетерпеливо тряхнула челкой.

– Это я поняла. Но почему ты раньше молчал?

– Не знаю! – простонал Веттели в полном отчаянии. – Я всякий раз собирался что-то сделать, сходить к колдуну, но забывал. Наверное, эта тварь во мне заставляла меня забывать, – догадался он и обещал мрачно: – Может, я и сейчас убегу бодрый и радостный. А в понедельник прикончу очередного школьника.

Преодолев сопротивление, Эмили повела его к Агате. Веттели шел, но всерьез опасался, что пустоглазая тварь заставит его вырваться и умчаться прочь с диким воем, такое нередко случается, когда одержимого ведут к экзорцисту.

– О! Какие гости! А что за похоронный вид? Вы нездоровы? – поздоровалась Агата. Интересно, кого из двоих она имела в виду?

– Нет! Мы то ли прокляты, то ли одержимы! – объявила Эмили патетично. – Затем и пришли.

– Прокляты или одержимы? А почему вы так решили? – осведомилась ведьма, пропуская их в комнату и добывая из маленького углового буфета овсяное печенье. При этом она не выглядела сколь-нибудь удивленной, скорее удовлетворенной. Кажется, их сообщение новостью для нее не стало.

Агата тем временем насыпала печенье в красивую фарфоровую вазочку с ажурным краем, разлила невесть откуда появившийся кофе по тонким, как яичная скорлупа, чашечкам, а ложечки у нее были серебряные и молочник тоже серебряный, в виде коровы, а скатерть – льняная, с вышивкой по краю, и салфетки ей в тон. Веттели понял, как далеко его домашнему хозяйству до совершенства. Правда, надо хотя бы скатерть завести – и стол к ней в придачу, сколько можно есть со стула?

Веттели очнулся от своих отвлеченных размышлений, только когда его окликнули. Ну вот опять! Опять тварь испытывала на нем какие-то чары.

– Хорошо, что сами наконец пришли, – сказала Агата, пригласив их в лабораторию.

В комнате царил приятный полумрак: окна были плотно зашторены черным, но под потолком плавали и сияли три матовых лунных шарика. В их свете загадочно поблескивали колбы и реторты, в идеальном порядке расставленные по полкам, в шкафу с реактивами что-то люминесцировало нехорошим зеленым светом. Рядом со шкафом стояла кушетка, подозрительно и зловеще похожая на медицинскую. Веттели невольно попятился, но его поймали и подтолкнули вперед.

– Снимай свитер и ложись. А ты его держи, девочка, видишь, он куда-то убегает. И – ни звука оба! Что бы ни случилось.

Веттели покорно угнездился на кушетке, затаил дыхание, закрыл глаза и больше ничего не видел, только слышал и чувствовал.

Был болезненный укол в палец – ведьме понадобилась его кровь. Было звяканье пузырьков, шипение зелья на спиртовке, был резкий запах: смесь канифоли, рыбьего жира и кардамона, так ему показалось, хотя на самом деле наверняка было что-то другое. Было невнятное бормотание нараспев – ведьма творила свои чары, от монотонных звуков он почти задремал. Был короткий миг острой боли, пронзившей все тело, будто удар электрического тока, а потом – мерзкий, задушенный визг, не его и вообще не человеческий. Кто-то четвертый появился в комнате, он и визжал.

– Берти, очнись! Все уже кончилось. – Его похлопали по щеке. – Открывай глаза. Смотри! Вот оно!

В руках Агаты была закупоренная большая банка, в таких хозяйки обычно держат варенье. Но на этот раз в ней поместилась совсем другая субстанция. Что-то бурое копошилось и извивалось внутри. Оно походило на огромную пиявку или на слизня, а может, на миногу с пастью-присоской, полной острых, как иглы, зубов, – точнее, на призрак миноги, потому что было бесплотным, не имело четких очертаний, как будто состояло из плотной струи дыма. Оно бросалось на стекло и визжало, оно было отвратительно до дрожи.

– Что это? – Веттели отпрянул.

– Твое материализованное проклятие.

– Оно сидело у меня внутри? – К горлу подступила тошнота.

– Пришлось сделать его видимым. Ты не против, если я оставлю его себе? Хочу изучить на досуге. Или заберешь на память? – Если это была шутка, то Веттели ее не понял.

– А откуда оно взялось? Кто его наложил? – подала голос Эмили, все это время послушно молчавшая. – Вы это сможете определить?

– О-о, боюсь, что нет. Это же старинное фамильное проклятие, источник уже не выявишь. Да и наложено оно было на другого, Берти – случайная жертва. Вспомни, у вас в роду не было… скажем так, неприятных происшествий?

– Мой отец застрелился, проиграв состояние в карты. – Он ответил первое, что пришло на ум.

– Вот видишь. Проклятие довело его до смерти, а потом перешло к тебе.

– Значит, эта пакость и превратила меня в маньяка?

Мисс Брэннстоун на секунду задумалась, потом ответила с большой убежденностью:

– Нет. Во-первых, она имеет другое действие – опасна для тебя, но не для окружающих, во-вторых, недостаточно сильна, в-третьих, твою личность она еще не успела разрушить. Проклятие долго дремало в латентной форме и начало проявляться примерно полгода назад, не раньше.

– Да? – Веттели не знал, как быть: радоваться, что проклятие до него не добралось, или сожалеть, что ответа на главный вопрос – кто убийца – так и не удалось получить. – Значит, это не оно сделало меня чудовищем с пустыми глазами и черной кровью? – уточнил он.

– Не оно. И одержимости злым духом у тебя тоже нет, я проверила.

Однажды Веттели довелось присутствовать при обряде экзорцизма.

Что с капитаном Олсоппом творится неладное, первыми заметили его слуги из туземцев: они вдруг разом попросили расчет. Олсопп им отказал, и они просто ушли, без жалованья за три месяца и рекомендательных писем. Нанять новых ему никак не удавалось, обходился одним денщиком, а даже младшие офицеры могли позволить себе двух-трех местных слуг. Должно быть, он их бил, решили в полку, ведь известно, что у местных слишком развито чувство собственного достоинства, чтобы сносить побои и оскорбления, а капитан Олсопп всегда был человеком несдержанным.

Потом поползли нехорошие слухи. Солдаты видели, как их капитан ночью выходит из шатра голым и, стоя на коленях, мерно раскачиваясь из стороны в сторону, тихо подвывает на луну. Командование слухам долго не верило: подчиненные своего капитана не любили и секрета из этого не делали.

Но пришлось поверить, когда после сражения под Шадпуром, еще разгоряченный боем, капитан вдруг принялся со звериным рыком бросаться на трупы врагов и вгрызаться зубами им в горло. Лейтенант Веттели видел это собственными глазами, и первой его мыслью было спятившего капитана пристрелить, слишком уж тот был страшен: безумный взгляд, окровавленная пасть вместо рта. Хорошо, что рядом оказался капитан Стаут, умевший ни при каких обстоятельствах не терять хладнокровия, это и спасло юного лейтенанта от трибунала.

Озверевшего Олсоппа схватили, кое-как скрутили – для этого понадобилось солдат десять – и доставили к полковому магу. Через час тот вынес свой вердикт: никакое это не сумасшествие, а самая настоящая одержимость. Причем темная сущность, засевшая в капитане, принадлежит не какому-нибудь из экзотических восточных духов, а родному дедушке самого Олсоппа, скончавшемуся недавно при чрезвычайно странных обстоятельствах, как раз в те дни, когда внук ездил в отпуск на родину.

Полковник Финч счел дело слишком щекотливым, чтобы предавать его широкой огласке. Присутствовать при изгнании должны были лишь несколько верных старших офицеров, а из младших – лейтенант Веттели, который и без того видел уже достаточно.

Извернувшись, Олсопп покусал одного из державших, подполковника Мессгроува. Остальным пришлось ненамного легче, были и разбитые в кровь носы и даже ребро, сломанное мощным ударом левой ноги. Больно, конечно, но не так противно, как рана, нанесенная теми самыми зубами, что накануне остервенело рвали плоть мертвецов. Мессгроув потом неделю ходил сам не свой – боялся заражения.

Обряд изгнания длился почти час, вдвое дольше обычного – дедушка так цепко впился во внука, что никак не удавалось оторвать. Но все обошлось.

– Но все-таки я чудовище?

Агата потупилась:

– Не хочу тебя огорчать, но так оно и есть. В некоторых ракурсах ты выглядишь… гм… очень неважно. Пока живой – еще не так страшно, но если вдруг умрешь… В общем, из человеколюбия постарайся не делать этого никогда.

– Постараюсь, – вяло улыбнулся он. – Но как так получилось?

Ведьма беспомощно развела руками:

– Ты знаешь, не разберу! Вроде бы есть следы магического воздействия, но очень странного, незнакомого. Чары, абсолютно чуждые нашей оккультной традиции, совсем другая школа. Думается, восточная – очень уж затейливо все переплетено.

– Восточная школа? А если это еще одно проклятие? Я мог заполучить его при осаде Кафьота – тогда все чувствовали, что вокруг творится что-то дурное, черное. Нам не объясняли, что происходит, но потом стали относиться как к прокаженным. Вдруг это оно?

Мисс Брэннстоун с сомнением покачала головой:

– Два проклятия на одном носителе? Очень сомнительно. Обычно одни чары на другие не накладываются. Хотя слишком уж у них разная природа. Ладно, закрывай глаза, поищем еще. Только на этот раз дыши нормально, а то кажется, что ты умер.

– Он всегда так цепенеет, если боится, – вставила мисс Фессенден.

Сначала было даже интересно.

Ведьма смешала кровь с водой из серебряного кувшина, поставила на огонек спиртовки. Кипение началось удивительно быстро – и трех минут не прошло. Жидкость бурлила и пенилась, а ведьма, сосредоточенно бормоча под нос что-то древнекельтское, добавляла в нее все новые и новые компоненты.

Веттели уже приходилось наблюдать, как ведьмы творят свои чары, и всякий раз он удивлялся их преображению: белые до синевы лица, кажущиеся очень тускло подсвеченными изнутри; дикого цвета глаза – чаще всего желтые, реже – изумрудно-зеленые или красные, как сейчас; черные, будто обугленные, губы; черные волосы, ореолом топорщащиеся вокруг головы, зловеще змеящиеся локонами. И неважно, какой цвет присущ их хозяйке в быту, блондинка она, брюнетка или вовсе рыжая, – чары всех красят под одно.

– Что, хороша? – усмехнулась ведьма. – Представьте, ни разу не видела себя такой. Стоит в момент работы подойти к зеркалу – оно вдребезги. Живописца, что ли, пригласить? – Она отставила зловонное варево с огня и присела отдохнуть на край кушетки, машинально похлопывая побледневшего Веттели по ноге.

– Что, уже все? – обрадовался тот.

– Какое там! – безнадежно махнула рукой Агата, она явно собиралась что-то сказать, но медлила, тянула время. – Все еще только начинается. Да! – Она наконец собралась с духом. – У меня для вас дурные вести, милые мои. Очень, очень дурные.

– Какие? Ну же, не тяните! – нетерпеливо подалась вперед Эмили, лицо ее стало еще бледнее.

Агата отвернулась, заговорила монотонно, глядя в плотно занавешенное окно:

– Ты верно догадался, Берти. Твоя такхеметская зараза называется «кровь черных песков». Очень редкое и страшное восточное проклятие, вот уж не думала, что когда-нибудь с ним столкнусь. Между прочим, действие его отчасти схоже с обычным кельтским малахтом: в человеке заводится некая темная сущность и начинает медленно расти, выедая его душу, подчиняя его разум своей злой воле и в конечном итоге приводя к гибели. Но если в малахте на этом все и заканчивается, по крайней мере для данного индивидуума (несчастных потомков до седьмого колена в расчет не берем), то «кровь черных песков» не оставляет человека и после смерти. Впрочем, к тому печальному моменту его уже и человеком считать нельзя, и о смерти можно говорить с большой долей условности, поскольку жертва такхеметских колдунов превращается в чудовищную, почти неистребимую нежить, несущую гибель всему живому на своем пути. Так-то, мальчик мой. Прости, но я должна была тебе это сказать.

Ужас. Холодный, липкий ужас сдавил остатки души. И плевать ему было в тот момент на все, и на собственную жизнь, и на гринторпские детективные коллизии, показавшиеся вдруг мелкими и незначительными.

Больше сотни неистребимых чудовищ, несущих гибель всему живому, ждут своего часа в казарме Баргейтского пехотного училища, а может, уже успели разбрестись по стране! – вот о чем он думал. Вот она – расплата за осажденный Кафьот.

– Зачем нас впустили в королевство? Почему не убили сразу? – Собственный голос показался чужим.

– Зачем впустили – не знаю, это уж пусть министерство разбирается с военными. А не убили правильно, на этой стадии убивать вас уже нельзя, вы уже чудовища, пусть и не вошли в полную силу. Прости, мальчик. – Она ласково погладила его по плечу.

Новая ужасная мысль заставила сердце панически шарахнуться о ребра.

– Я убил! Я прикончил проклятого Упыря Барлоу! А он же тоже был… Что же теперь?

Агата устало потерла глаза.

– Ничего хорошего, конечно, не будет, но сейчас это не наша печаль. К убийствам в Гринторпе твой Барлоу отношения не имеет, это уже доказано.

– Кем?

– Ну, здравствуйте! Разве не вы с этой милой леди, – ведьма кивнула на мисс Фессенден, – пару недель назад подняли на ноги всех окрестных покойников? Что они вам сказали?

– Да, но ведь мы спрашивали их про дух Барлоу, – возразила Эмили мрачно. – О чудовище Барлоу речи не шло. Думаю, это разные вещи, и духи могли воспользоваться неточностью формулировки, чтобы утаить правду. Они часто так поступают.

– Верно, – согласилась ведьма. – Когда общаешься с потусторонним, формулировки должны быть предельно точными. К счастью, в нашем случае все ясно и без духов. Не знаю, как ты это воспримешь, Берти, не хочется тебя лишний раз травмировать… Короче, чудовища, в которых превращаются жертвы «крови черных песков» после смерти, почти полностью лишены разума. Они просто рыщут по свету и жрут, что видят. Вынашивать планы мести, совершать хитроумные убийства и оставлять добычу нетронутой – на такое они просто не способны по природе своей. Нет, тут действовал кто-то живой… ну или пока живой… Ох, мальчик, ты совсем белый. Водички дать?

Веттели отрицательно помотал головой. Не хотел он водички, хотел неразбавленного виски, чтобы напиться вдрызг, забыться и ни о чем не думать. Интересно, как поведет себя черная тварь, когда он будет валяться пьяным? Проявится или нет?

Но говорить о виски вслух он не стал, вместо этого спросил сердито и не по существу:

– Не понимаю, в чем разница между одержимостью и проклятием, если в обоих случаях внутри гнездится кто-то посторонний!

Сказал так, и самому стало стыдно, потому что лучшему выпускнику Эрчестера не к лицу задавать такие глупые вопросы.

– Ты и вправду не знаешь? – удивилась мисс Брэннстоун. – Вас в школе не учили?

– Знаю, учили, – покаянно вздохнул Веттели. – Просто брякнул, не подумав, на нервной почве.

– При одержимости в человека вселяется дух, представляющий собой отдельную, самостоятельную личность, обладающую разумом и злой волей, с ним, как правило, возможен диалог. Он всегда приходит извне и умеет покидать оккупированное тело по собственному желанию. Способен эпизодически подавлять личность своей жертвы и подменять ее, но никогда не сливается с ней и не разрушает ее. Даже тот дух, что вселяется в свою жертву из мести, может погубить лишь ее тело, но не душу. – Мисс Брэннстоун говорила, как будто читала лекцию студентам. – С темной же сущностью, которая в результате некоторых видов проклятий внедряется в человека извне, а чаще зарождается в человеке из его собственных пороков, все наоборот. У нее нет прошлого, нет отдельного разума – используется разум носителя, нет собственной воли – есть только одна-единственная задача: уничтожить человека как личность, разрушить его душу, а освободившееся тело либо полностью умертвить, либо занять, сохранив в нем подобие жизни. В итоге миру является кровожадная тварь, которая потом становится слепым орудием мести проклинавшего. Именно с этим вариантом мы сейчас имеем дело.

– Не хочу! – жалобно простонал Веттели, пряча лицо в ладонях. – Не хочу становиться кровожадной тварью и слепым орудием!

Некоторое время ведьма молчала, с грустью глядя в их полные надежды глаза. Потом все-таки заговорила:

– Могу, конечно, и изгнать, дело недолгое. Тут другая беда. Некоторые проклятия сконструированы таким образом, что их невозможно снять, не навредив носителю. «Кровь черных песков» – из их числа.

– Что значит «не навредив носителю»? – уточнила Эмили деревянным голосом.

– Это значит, что выживают не все, – был ответ. – В нашем случае один из десяти. Так пишут в арабских источниках.

– А что, неплохой шанс! – обрадовался Веттели, на фронте случался расклад и похуже. – А какой выход? Уж куда приятнее умереть более или менее человеком, чем бродить по свету безмозглым и хищным чудовищем. – Но, глядя на расстроенную Эмили, он уточнил: – Мисс Брэннстоун, а если все оставить как есть – сколько у меня времени? Когда эта дрянь меня прикончит?

– К весне, – был лаконичный ответ.

– Пожалуйста, Агата, давайте не будем тянуть с изгнанием. Сейчас я готов, а что будет дальше… – Он умолк, потому что очень остро почувствовал: нет, не готов и помирать ни капли не хочет. Но надо. Ведь грядет понедельник, и если сегодня останется в живых он, завтра неизбежно погибнет кто-то другой.

Эмили будто прочитала его мысли, не хуже феи Гвиневры или ведьмы Агаты.

– Мы будем за тобой следить, чтобы ты никого завтра не убил. – Она всеми силами стремилась оттянуть неизбежное.

– А вдруг я решу перенести убийство на вторник, кто меня знает? – натянуто улыбнулся Веттели. – Не можете же вы следить за мной до весны? Эмили, милая, ну правда, один к десяти – это очень хороший шанс. Ведь правда, мисс Брэннстоун?

– Правда, – кивнула ведьма. У нее были грустные, мудрые, всепонимающие глаза, огнем они больше не светились. – Устраивайся поудобнее, мальчик, посмотрим, что можно сделать. Вдруг все не так плохо, как кажется? Этим арабским источникам под тысячу лет, с тех пор магическая наука шагнула далеко вперед.

…На этот раз подглядывать он не стал. Закрыл глаза и стал вспоминать все, что случилось в его жизни хорошего. Была в его воспоминаниях деревянная лошадка с шальным раскосым глазом, были яркие шапки цикламенов на нянином окне, ее руки и ее родное лицо, ощущение ее теплых губ на затылке. Были силуэты высоких башен Эрчестерского замка, красиво темнеющие на фоне закатного неба, и вдохновенный голос профессора, декламирующий старинную рыцарскую балладу о молодом Тэмлейне. Были каникулы в большом шумном доме, полном вредных девчонок и их не менее вредных подруг. Были друзья – теперь уже мертвые, все до единого. Полыхали праздничные костры Белтейна, таращились огненными глазами фонари Самайна, потрескивали свечи Имболка – всем весело, все еще живы! Было торжественное собрание: Норберт Реджинальд Веттели – лучший выпускник Эрчестера за последние пять лет. Тогда он был счастлив, воображал, будто это имеет какое-то значение. Потом – опасная, дикая красота джунглей – за то, чтобы увидеть ее, не жалко заплатить кровью. Новые друзья, верные, проверенные в боях, – может быть, кто-то еще жив. Потом пески пустыни… Нет, забыть, скорее забыть! И месяцы в Баргейте – тоже. Зато потом – восхитительный, сказочный Гринторп: маленькая комнатка в башне, зеленые холмы, заснеженные дома, тенистый парк, полный древних воспоминаний и тайн, маленькая каменная сова с болтливой феей на голове… И Эмили – его Эмили! Нет, определенно надо быть полным дураком, чтобы позволить себе умереть сейчас, когда жизнь так прекрасна. Но почему так больно…

– Агата, он не выдержит, давайте прекратим, пожалуйста! Пульс совсем слабый…

– Поздно. Уже ничего не остановишь. Беги за Саргассом!

А дальше – красный туман и тишина.