Как уже было сказано, звучит он в подготовительные недели перед Великим постом: в качестве полиелейного псалма на воскресных утренях.
1 Там, у рек Вавилонских,
мы сидели и плакали,
вспоминая Сион.
2 Там на ветви ив
мы повесили наши лиры.
3 Те, кто в плен нас увел,
приказали, чтобы мы пели песни.
Угнетатели наши желали позабавиться:
«Ну-ка, спойте нам песни Сиона!»
4 Только как нам петь песни Господу
в стране чужой?
5 Если я позабуду тебя, Иерусалим,
пусть рука моя правая меня позабудет,
6 и пусть к нёбу присохнет язык,
если я не буду помнить тебя,
если не будет для меня Иерусалим
величайшей радостью.
7 …Припомни, Господь, как сыны Эдома
говорили в день гибели Иерусалима:
«Сровняйте, сровняйте его с землею!»
8 О Вавилон, страна проклятая!
Блажен, кто воздаст тебе тем же,
что творила ты с нами!
9 Блажен, кто схватит и разобьет
младенцев твоих о камень!
Этот псалом, как и многие другие псалмы, состоит из двух разнонаправленных посылов. С первым из них нам очень легко солидаризоваться, поэтому текст и востребован в подготовительных неделях к посту – это оплакивание утерянного и желание вернуться назад. С другим посылом – желанием воздать врагам, отомстить всем противникам – нам солидаризоваться сложнее, и нужно ли – большой вопрос…
В Масоретской Библии (на иврите) псалом не надписан никак, в версии Септуагинты (на греческом) он надписан как псалом Давидов. Но этот текст по самому своему содержанию отстоит от годов жизни Давида на несколько столетий вперед, так как повествует о Вавилонском плене. Поэтому, например, в тексте Вульгаты, Библии на латыни, он надписан как «Давидов, переданный через Иеремию пророка»: автору было очевидно, что данный текст никак с Давидом хронологически не стыкуется, так что он упомянул Иеремию – пророка периода разрушения города и Вавилонского плена. Вообще, по всей видимости, псалом относится даже к послепленной эпохе, потому что в нем говорится о периоде плена как о чем-то бывшем («Там, у рек Вавилонских, мы сидели и плакали, вспоминая Сион. Там на ветви ив мы повесили наши лиры» [Пс. 136: 1–2]). Хотя мы традиционно смотрим на текст как на описание текущей ситуации, а не прежде бывшей.
В бытовании псалма в христианстве плотно переплетены его исторический контекст и аллегорическое духовное толкование. Смысл в общем получается предельно простой: Израиль вступил в завет с Богом, стороны проговорили права и обязательства, и одна из сторон своих обязательств не исполнила. Поэтому завет перестал быть, то есть все, что было обещано, – земля, с ней связанная свобода, свой правитель, царь Израиля, и присутствие Божие, Слава, наполняющая Храм, – все это перестало существовать. Иерусалим разрушен, основные представители династии перебиты (хотя будет еще ряд косвенных, и представители дома Давидова живы по сей день). Храм в развалинах, ничего нет – это ситуация полного провала.
В псалме это острое переживание соотнесено с жаждой возвращения – «Если я позабуду тебя, Иерусалим, пусть рука моя правая меня позабудет». Важно, что текст не предполагает никакой абстрактной памяти. В этом смысле Ветхий Завет весь предельно конкретен и ему не свойственны такие абстрактные категории. Об Иерусалиме нужно помнить не как о Валиноре, а как о конкретной цели. Поэтому в израильском рассеянии каждый Песах произносился тост «следующий Песах – в Иерусалиме», хотя ждать пришлось почти две тысячи лет. В этом псалме жажда возвращения выписана в контексте песни Богу, богослужения. Циничное требование врагов: «спойте нам песни Сиона» – это следствие их желания десакрализовать, опустить на профанный уровень священные песни Израиля. Почему? Потому что Бог Израиля не защитил свой народ, а боги Вавилона покорили весь мир. То есть это – не проявление неверия в Яхве со стороны вавилонян, а попытка указать на Его проигрыш. Но в псалме видно, что сами изгнанники так не считают. Ситуация рождает в народе Израиля не отчаяние и разочарование в Боге, а искомое покаяние. Не обвинение Бога в произошедшем, в том, что Он был недостаточно сильным или последовательным, а понимание, что из двух сторон договора нарушила его сторона Израильская, а не Бог.
Отсюда желание вернуться, актуализировать договор обратно со своей стороны. Более того, острота переживания, острота необходимости этого также описана в категории пения: «и пусть к нёбу присохнет язык, если я не буду помнить тебя, если не будет для меня Иерусалим величайшей радостью». То есть лишь там я могу радоваться о Боге, лишь туда стремиться. Пусть буду я проклят, если захочу ассимилироваться в этой стране, привыкнуть к этому образу жизни и мыслям «страшного же ничего», «везде люди» и «здесь можно жить»… Ведь на самом деле нет. Если не иметь в виду перспективу Иерусалима, то жить нигде незачем. В таком случае «пусть правая рука моя меня позабудет, и пусть присохнет язык к гортани», чтобы я не мог ни играть на музыкальном инструменте – лире, о которой только что шла речь, – ни петь. То есть сейчас автор молчит из собственного желания, а если вдруг ослабнет, забудется, решит ассимилироваться, то пусть сам Бог отнимет у него эту возможность, – вот его мольба.
Текст этот для нас очень важен. Наше ежедневное бытие в большинстве случаев есть не что иное, как попытка прижиться в Вавилоне. Не в том смысле, что мы живем с вами в миру, а надо бы в скиту. А в том, что мы преимущественно поступаем по логике мира, лежащего во зле (1 Ин. 5: 19). Не грандиознои тяжко греша, а просто живя в этой провальной схеме. Псалом напоминает: нельзя привыкать к Вавилону. Даже живя в нем, нам нужно иметь перед глазами перспективу Иерусалима.
Что значит «перспектива Иерусалима» исторически? Жизнь в Вавилоне для израильских переселенцев была вполне вменяема. Это не было рабством, как в свое время в Египте. Израильские элиты вполне мирно и благополучно интегрировались в Вавилон как чиновники. На примере Книги пророка Даниила или Книги Есфирь мы видим: евреи живут в Вавилоне, как и множество других народов, населяющих империю. А переселение в Иерусалим значит переселение в развалины: там нет ничего, только оставлено ничтожное количество населения, чтобы земля окончательно не обезлюдела и не поросла бурьяном, – и все.
Нужно ли переселяться из Вавилона – из мегаполиса – в руины? Зачем? Здесь никто не гонит, здесь можно мирно существовать, более того, можно даже поставить перед собой какие-нибудь сверхзадачи. Можно решить, что на самом деле живу я здесь не просто так, сейчас я всех в добро-то погружу, у меня весь этот междуреченский Нью-Йорк станет истинно верующим в рамках одного-двух поколений. А вообще-то можно жить там и дальше – что большая часть Израиля и сделала. Псалом не говорит о такой перспективе, но огромное количество израильтян выбрало именно ее. Когда открылась возможность вернуться на родину, в Вавилоне осталась огромная иудейская диаспора, которая продолжала там оставаться и весь тот период, пока он был более-менее крупным городом. Даже базовый толковательный корпус иудаизма, Вавилонский Талмуд, назван так потому, что сформировался в рамках данной диаспоры. Его иерусалимский «сосед» в полтора раза тоньше, если сравнивать в объеме и значимости. Вавилонская диаспора была большой, активной, интеллектуально продуктивной, а на родину ушли только крайние идеалисты.
Отсюда обретает значимость ремарка «Припомни, Господь, сынам Эдома…», она больше не про разрушение Иерусалима, а про возвращение переселенцев на его развалины. Книга Неемии рассказывает, что, когда стены Иерусалима начали восстанавливаться, когда там началась настоящая жизнь, соседи Израиля не были этому рады и попытались административными, а в ряде случаев и военными силами задавить всю эту кампанию на корню. Поэтому тезис про сынов Эдома, ближайших соседей и родственников Израиля, и возникает.
Самая сложная для нашего восприятия часть псалма – про воздаяние Вавилону. В Современном русском переводе говорится просто «Вавилон», но обычно в этом тексте мы встречаем «дочь Вавилона». Это связано с тем, что на иврите города всегда употребляются в женском роде и поэтому часто проассоциированы с образом женщины. «Дочь Вавилона» – это и есть Вавилон, как «дочь Сиона» – это Иерусалим, дочь Сионского холма – город, построенный на этом холме. И так как города – это «женщины», у них есть «дети». То есть псалом не про убийство младенцев говорит, а про убийство вавилонян вообще, убийство «детей дочери Вавилона» – жителей города. Как они в свое время перебили «детей дочери Сиона», так теперь пусть на них найдет то же самое.
Конечно, и такая схема, без детоубийства, но все равно с призывом к расправам и насилию, неприемлема для христианина. Поэтому традиционная христианская экзегеза, хотя и указывает на соответствие фрагмента ветхозаветной логике талиона – «око за око и зуб за зуб» (Лев. 24: 20), совершенно с ней не солидарна. Святитель Иоанн Златоуст дает психологическое толкование столь жестоким словам: «Эти слова, исполненные великого гнева и угрожающие великим наказанием и мучением, суть слова страсти пленных, которые требуют великого наказания, некоторой изумительной и необыкновенной казни», но указывает, что «не так в Новом Завете; напротив, нам заповедано напоять и питать врагов и молиться за обижающих нас»[39]. Большинство же толкователей уводят конец псалма в чистую аллегорию, говоря, что так как этот псалом обращен к теме возвращения, то, шире, мы видим в этом тему покаяния, а Вавилон, который захватил нас в плен, – это мир сей, отец которого дьявол. Соответственно, младенцы его – это страсти, помыслы, грехи – все то, что нас порабощает.
Об этом говорит блж. Иероним Стридонский: «Младенцами именуются помышления. Например, я увидел женщину и возжелал ее. Если тотчас не отсеку это, и, словно ногой, не растопчу, и не разобью о камень, потом, когда возрастет, желание не может быть отвергнуто. А потому блажен тотчас отсекающий и разбивающий его о камень. Камень же – Христос»[40]. Очень ярко продолжает эту мысль свт. Тихон Задонский: «Христианину лучше умереть, чем согрешить и обеспокоить и раздражить совесть. Этот подвиг против греха нужен всем христианам, которые хотят спастись. Разбивай же, христианин, беззаконного „младенца“, пока он мал, чтобы не вырос и не убил тебя. Убивай похоть, чтобы не исполнилась делом, убивай малый гнев, чтобы не обратился в ярость и злобу… Убивай всякое зло, пока мало, чтобы не выросло и не погубило тебя. Труден этот подвиг, подлинно труден, но нужен. Подвизайся же, чтобы и тебе Подвигоположник Христос подал венец жизни»[41].
Подобного рода толкования позволяют сохранить текст в нашей молитвенной практике, при этом не скандализируя читателя.