Пятидесятый псалом – самый востребованный в православном богослужении, поэтому разбор отдельных псалмов мы начинаем с него. Этот текст используется как универсальное покаянное молитвенное обращение в утреннем молитвенном правиле и Последовании ко Причащению, он звучит на третьем часе и повечерии, в утрене, таинстве Елеосвящения, панихиде, молебне и т. д.

В абсолютное большинство богослужебных чинопоследований псалом 50 попадает через утреню: с ней эти чинопоследования генетически связаны, будучи в том или ином виде ее усеченным вариантом. Сама утреня является одной из древнейших форм христианского богослужения. Еще в начале II века о ней упоминает гонитель христиан Плиний Младший: «…они в установленный день собирались до рассвета, воспевали, чередуясь, Христа как Бога и клятвенно обязывались не преступления совершать, а воздерживаться от воровства, грабежа, прелюбодеяния, нарушения слова, отказа выдать доверенное»[4].

Уже при святителе Василии Великом (IV век) 50-й псалом входил в заключительную часть утрени, сохраняя свое место в Уставе Великой Церкви (Св. Софии Константинопольской), Студийском и Иерусалимском уставах. Факт, что этот псалом стал частью и большинства инославных утрень, также явно указывает на то, что его присутствие в этих чинопоследованиях относится к периоду древней единой Церкви.

Ввиду чего этот текст был взят Церковью именно в утреннее последование? Тема покаяния в 50-м псалме очевидна, но не логичнее ли ей звучать вечером, когда подводятся итоги дня? Стоит обратить внимание, что кроме нее псалом содержит важное размышление, в некоторой мере противопоставляющее новозаветное богослужение храмовому, ветхозаветному. Мы поговорим об этом далее, сейчас просто обозначу его: «Жертва Богу – дух сокрушенный». Равно как и в вечернем богослужении, когда звучит «воздеяние рук моих – жертва вечерняя» (Пс. 140: 2), здесь подчеркивается, что теперь исполнилось слово Спасителя: «поверь Мне, что наступает время, когда и не на горе сей, и не в Иерусалиме будете поклоняться Отцу. Вы не знаете, чему кланяетесь, а мы знаем, чему кланяемся, ибо спасение от Иудеев. Но настанет время и настало уже, когда истинные поклонники будут поклоняться Отцу в духе и истине, ибо таких поклонников Отец ищет Себе. Бог есть дух, и поклоняющиеся Ему должны поклоняться в духе и истине…» (Ин. 4: 21–23). Отныне не жертвы в единственном Храме угодны Богу, а всякое возношение сердца «горе» благоприемлемо Им.

Ситуация возникновения псалма 50 описана в начале текста, в синодальном переводе это ремарка: «Начальнику хора. Псалом Давида, когда приходил к нему пророк Нафан, после того, как Давид вошел к Вирсавии» (Пс. 50: 1, 2). Обстоятельства эти описаны во Второй книге Царств – тогда Давид в рамках одной истории совершил сразу несколько грехов. Об этом очень красочно говорит Андрей Критский в своем Великом покаянном каноне: «Давид поистине совершил два беззакония, ибо к убийству присоединил прелюбодеяние» (песнь 7).

Он воспылал похотью к замужней женщине Вирсавии и имел с ней отношения. А когда узнал, что она забеременела, попытался самым постыдным образом скрыть, что случилось это не в браке, призвав ее мужа, Урию Хеттеянина, с войны обратно домой на несколько дней. Царь сделал это в расчете на то, что соскучившийся по супруге Урия взойдет на супружеское ложе и после этого рождению ребенка никто не удивится. Но Урия явил, скажем так, исключительную воинскую стойкость: «ковчег [Божий] и Израиль и Иуда находятся в шатрах, и господин мой Иоав и рабы господина моего пребывают в поле, а я вошел бы в дом свой есть и пить и спать со своею женою! Клянусь твоею жизнью и жизнью души твоей, этого я не сделаю» (2 Цар. 11: 11). И все несколько дней вынужденного возвращения Урия не вошел даже под кров собственного дома, полностью исключив тот сценарий, на который так надеялся Давид. Не сумев скрыть следы одного преступления, Давид решил замести его бо́льшим – подстроить смерть Урии в полном согласии с собственной совестью, приказом «поставьте Урию там, где будет самое сильное сражение, и отступите от него, чтоб он был поражен и умер» (2 Цар. 11: 15).

Что получилось: Урия оказался просто недостаточно героичен. Да, отступили от него войска израильские, но он мог бы отвоевать свою жизнь с шашкой наголо, в одиночку переубивать 200–250 филистимлян, что его остановило? Вот, например, судья израильский Самсон (Суд. 15: 15) мог бы так сделать, а он не смог – к Давиду ли вопрос? Конечно, не к Давиду. Урия оказался недостаточно доблестен и на формат супергероя не тянул, умер и умер, так бывает на войне. И Давид полностью снимает с себя эту ответственность: он же не приказал убить его – это было бы низко и бесчеловечно. Так сложилось. Дальше веселым пирком да свадебкой все должно было бы завершиться, если бы не пророк Нафан. Пророки в целом неприятные люди: они, как правило, приходят в ненужный момент и ненужные вещи говорят.

Царю нелицеприятную правду нужно подать осторожно, и Нафану это удается. Его увещевание – это один из немногих примеров притчи в Ветхом Завете. Напрямую высказывать все царю было бессмысленно. Опасно для жизни – безусловно, но и правда бессмысленно: не услышит – голову можно потерять, а цели не достичь. Поэтому Нафан заходит с тыла. Он приходит к Давиду с историей про беззаконие, которое случилось в его царстве. Он обращается к царю как к гаранту на тот момент не конституции, но хоть каких-то прав и свобод. Пророк произносит притчу об овечке бедняка: «…в одном городе были два человека, один богатый, а другой бедный; у богатого было очень много мелкого и крупного скота, а у бедного ничего, кроме одной овечки, которую он купил маленькую и выкормил, и она выросла у него вместе с детьми его; от хлеба его она ела, и из его чаши пила, и на груди у него спала, и была для него, как дочь; и пришел к богатому человеку странник, и тот пожалел взять из своих овец или волов, чтобы приготовить [обед] для странника, который пришел к нему, а взял овечку бедняка и приготовил ее для человека, который пришел к нему» (2 Цар. 12: 1–4).

Нужно заметить, что у Давида кроме нескольких жен был и гарем из десяти наложниц. Недостатка в женском внимании он явно не испытывал. «Как ты думаешь, что нужно сделать этому богачу?» – молчаливый вопрос Нафана. Давид пылает гневом, он грозит страшными карами: «…жив Господь! достоин смерти человек, сделавший это; и за овечку он должен заплатить вчетверо, за то, что он сделал это, и за то, что не имел сострадания» (2 Цар. 12: 5–6) – он же правосудный царь, все логично. Так Нафан подводит к ударному концу всей этой истории: «ты – тот богач» (см. 2 Цар. 12). И тут все встает на свои места, но самым неприятным образом.

Очевидно, впоследствии ничем хорошим эта история не закончилась. Ребенок от этой связи умирает. Давид тяжело скорбит о случившемся, но вводит Вирсавию в свою жизнь как жену, и в итоге именно ее сын становится наследником престола при множестве сыновей у Давида. Замечу – трон он получает не без помощи того же Нафана. Видимо, пророк жалеет Вирсавию, понимая, что она заложник сложившихся обстоятельств. Мы не видим и не слышим ее в большей части повествования: о чем она думала, чего хотела… Нафан же особенно близок к ней. Так дворцовый заговор между Нафаном и Вирсавией протолкнет Соломона на царство. Эта дружба – очень интересный итог такой мрачно начавшейся истории.

В свете этой истории Второй книги Царств традиционная экзегеза и рассматривает 50-й псалом как плод покаяния Давида, осмысления совершенных им злодеяний. Однако сложно говорить о том, что это безусловно следует из текста. Никаких прямых отсылок к приведенной выше истории псалом в себе не содержит. В нем говорится о достаточно общих вещах, поэтому он так легко и воспринимается в контексте личного покаяния множеством совершенно разных людей. К любой ситуации раскаяния этот текст очень хорошо подходит.

Традиционный вариант его как в церковнославянской версии, так и в синодальном переводе вполне известен, поэтому здесь и далее, цитируя цельные тексты псалмов, я буду обращаться к прекрасному современному русскому переводу Российского библейского общества:

³ Помилуй меня, милосердный Бог!

Многомилостивый, мои грехи сотри!

⁴ Нечистоту мою отмой, отстирай,

очисти меня от греха!

⁵ Я знаю свою вину,

мой грех всегда перед глазами у меня.

⁶ Перед Тобой, перед Тобой Единым, я согрешил,

злое совершил я пред Тобою.

Так что правдивы Твои слова,

и Твой суд справедлив.

⁷ Ведь я родился уже виновным,

грешным зачала меня мать.

⁸ Верность в сердце Тебе угодна;

Ты научил мое сердце мудрости.

⁹ Окропи меня иссопом – я стану чист,

омой меня – буду снега белей.

¹⁰ Дай изведать мне веселия и радости,

пусть исцелятся мои кости, сокрушенные Тобой!

¹¹ От проступков моих отверни Свой взор

и сотри все мои грехи.

¹² Сделай, Боже, чистым сердце мое,

дай духу правды вновь жить во мне.

¹³ Не гони меня прочь от лица Твоего,

Святого Духа Твоего не лишай.

¹⁴ Верни мне радость быть спасенным Тобой,

Духом величия поддержи.

¹⁵ Непокорных научу Твоим путям,

и согрешившие вернутся к Тебе.

¹⁶ Избавь меня от кровопролития, Боже,

Бог спасения моего, —

и мой язык прославит правосудие Твое.

¹⁷ Открой, о Господь, уста мои,

и они восхвалят Тебя!

¹⁸ Ведь не жертвы Ты хочешь от меня,

всесожжения неугодны Тебе.

¹⁹ Сокрушенный дух – вот жертва Богу!

Сокрушенного и смиренного сердца

Ты не отвергнешь, Боже.

²⁰ По милости твоей даруй благо Сиону,

стены Иерусалима отстрой!

²¹ И тогда будут угодны Тебе оправдательные жертвы,

жертвы всесожжения и всецелые жертвы;

тогда возложат быков на жертвенник Твой.

Важная деталь, которая не бросается нам в глаза ввиду привычности текста: он двусоставен. В нем очевиден и второй план – не об индивидуальном, а об общественном покаянии. Какое отношение к личной истории Давида имеет, например, стих: «Непокорных научу Твоим путям, и согрешившие вернутся к Тебе» – какие непокорные и согрешившие? Давид согрешил сам и сам был непокорен закону Бога, здесь нет никаких «дополнительных» людей. Не говорит же согрешивший царь что-то вроде: «Господи, я вдруг понял, что еще многие люди связались с адюльтером. Я на своем примере понял, как это плохо – теперь я им это объясню». Тем не менее здесь явно появляется иная перспектива, выводящая с личного на общественный план и наиболее ярко проявляющаяся в последних двух стихах – стихах-антагонистах к предыдущим.

Чем заканчивается первая часть текста? Стихом «…не жертвы Ты хочешь от меня, всесожжения неугодны Тебе. Сокрушенный дух – вот жертва Богу!». Это очень высокая мысль, более характерная не псалмам, а текстам пророков Израиля и далее – Нового Завета: «настанет время, и настало уже, когда истинные поклонники будут поклоняться Отцу в духе и истине, ибо таких поклонников Отец ищет Себе: Бог есть Дух, и поклоняющиеся Ему должны покланяться в духе и истине» (Ин. 4: 23–24). Здесь – предвозвещение той же идеи: не искупить вину принесением жертв, не построить храм тому, чьи руки в крови (см. 1 Пар. 28: 3). Хотя идея жертвы как воздаяния за зло была для Израиля характерна и, более того, освящена повелениями Закона. Но нет, говорит псалмопевец, лишь сокрушенный дух, только изменения внутри меня способны вернуть меня обратно в нормальные отношения с Богом.

И вот – следующий же стих. Только что было сказано, что жертвы не важны, всесожжение не удовлетворит Тебя, Боже, не скроет меня от Твоего гнева, но вдруг «по милости Твоей даруй благо Сиону, стену Иерусалима построй». Зачем? Затем, что только в нем и только тогда будут угодны Богу оправдательные жертвы. Противоречие здесь слишком очевидно. Давайте уже остановимся на чем-то одном: Бог жертв восхотел или не восхотел? Получается, что они Ему одновременно не нужны и нужны, но так не бывает. Откуда это противоречие?

По всей видимости, на некоем раннем этапе этот псалом покаяния, который был или создан Давидом, или написан вслед за историей Давида, оброс вторым смыслом. Это случилось, когда псалом пятидесятый стал восприниматься не как текст про одного грешника и взыскивающего с него Бога, а как текст про народ грешников и взыскивающего с народа Бога. Речь о Вавилонском плене – времени, когда не один царь, а весь народ отступил от Бога и когда не один царь получил смерть ребенка, а весь народ получил потерю родины, депортацию. Поэтому и возникает пласт текста про Иерусалим и жертвенник. Иерусалимляне в плену говорят Богу в своей молитве: как тогда казалось нам, что жертва и жертвенник для Тебя очень значимы, так и в нынешних обстоятельствах мы считаем так же. Поэтому, Господи, когда Ты перестанешь гневаться на нас, то первым же знаком благоволения отстроишь Иерусалим и поставишь в нем жертвенник, чтобы вновь получать от нас дары. Это явно не Давидова мысль: тот не ищет способа задобрить Бога приношением. Но она показывает нам, как текст живет в истории, дает нам понимание истории молитвы, того, как и о чем люди воздевают руки к Богу.

Псалом возносил Богу Давид и поколения после Давида, поколения плена и после плена. Как ограняемая драгоценность, он сиял все новыми гранями. Так, сейчас для нас тема Иерусалима и жертвенника вновь не значима, для нас эти два стиха вновь не имеют ударного смысла, а сердцевина псалма значима, наоборот. Но смена акцентов всегда возможна.

Тогда же возникли и упомянутые «непокорные» и «согрешившие» – это все израильтяне, которые были непокорны закону Бога и согрешили против Него хождением вслед других богов. Автор – один из тех, кто уже передумал, раскаялся, – теперь просит Бога о милости и обещает научить этому и других. Так история Давида переосмысливается применительно к истории народа. На эту многозначность также указывает в своих комментариях блж. Феодорит: «И божественному Давиду, и плененному народу, и всякому из нас, если только болезнует кто, приличны предложенныя речения, потому что великия язвы имеют нужду в соразмерных врачествах, и кто впал в тяжкий недуг, тот требует большаго о нем по печения»[5].

Важнейшая тема текста – очевидно, покаяние. Но она не так ярко в нем прописана: больший объем эта тема приобретает через контекст. Когда Израиль стал понимать, что их исторический корабль неумолимо мчится к вавилонским рифам? Достаточно рано. Когда Северное, значительно более крупное и финансово успешное Израильское царство было уничтожено Ассирией под корень. Это был 722 год до Рождества Христова: до падения Иерусалима оставалось еще почти 150 лет (586) – достаточно большой период, чтоб заметить надвигающуюся беду и попытаться что-то предпринять. Возникают реставрационные попытки вернуться назад, в счастливое вчера. Только направление и глубину этой реставрации все понимают очень различно.

Например, царь Иосия (640–609) видит их в возвращении к пути праотцев, Моисея и Давида, – к Богу Отцов, к Яхве. Поэтому он занимается реставрацией Храма, культа, уничтожением всех параллельных капищ и мест поклонения. А его дед, Манассия, например, шел дальше. Он считал, что реставрировать нужно глубже, то есть и местных богов не надо забывать: они же покровители этих земель, как же мы уничтожим их жертвенники, если живем на земле Ваала и Астарты. Мы хотим защиты наших городов, хотим процветания – так пусть и местные боги защищают и помогают нам вместе с Яхве, больше – не меньше!

На фоне разной, но все же реставрации пророки, призывая к покаянию, говорят, что покаяться – это не только вернуться назад, но и продвинуться вперед: отсечь старые заблуждения и начать новые отношения с Богом. В старых отношениях уже была неверность, отступление, Бог готов простить, но важно не допустить этого в новых: «Я восстановлю союз Мой с тобою, и узнаешь, что Я Господь, для того, чтобы ты помнила и стыдилась, и чтобы вперед нельзя было тебе и рта открыть от стыда, когда Я прощу тебе все, что ты делала, говорит Господь Бог» (Иез. 16: 62–63).

То есть пророки зовут Израиль вперед, а реакционные правительства зовут народ Божий назад. В разных формах, но назад. Это движение оказывается бесплодным, оно ничего не рождает. Сколько мертвых из могил ни выкапывай, они не оживут, хоть на царский престол их сажай… Все это – попытка выкопать где-то наше счастливое вчера. Но, увы, его не существует, есть только сегодня, определяющее степень благополучия нашего завтра. Все, бывшее в прошлом, лучше уже не сделать, потому что оно было – и кончилось, возврата в него нет.

Раскрывая тему покаяния, автор 50-го псалма говорит: «Перед Тобой, перед Тобой Единым, я согрешил» (Пс. 50: 6) – что странно, если мы имеем в виду историю Урии и Вирсавии. Как минимум, против них согрешил Давид, против их брачного союза, против жизни Урии, против воли Вирсавии, как максимум – перед народом. Не только перед законом Бога, но и перед людьми Давид неправ. Блаженный Феодорит разрешает это недоумение так: «Не то разумеет он, что не сделал обиды Урии (потому что причинил обиду и ему, и жене его), но что величайшее беззаконие учинено им против самаго Бога, который избрал его, из пастыря овец соделал царем, явил победителем врагов и преизобильно наделил благами всякаго рода»[6]. Средневековый иудейский комментатор рабби Давид Кимхи тонко замечает, что «перед Тобою одним» означает тайный характер грехов Давида: «… тайным было происшедшее с Бат-Шевой, и об этом, кроме Тебя, никто не знал… только Ты знал, что сердце мое было ко злу, и я греха моего не отрицаю»[7].

Очень интересно звучит оправдательный тезис: «Ведь я родился уже виновным, грешным зачала меня мать» (Пс. 50: 7). Как правило, здесь мы вычитываем идею греховности зачатия и рождения вообще: все это низко, животно, несоотносимо с высоким духовным призванием человека. Но текст не про низость, а про поврежденность природы. Эта идея хотя и встречается в ряде ветхозаветных текстов, до конца ветхозаветным богословием так и не будет осмыслена. Осмысление даст только Новый Завет: у апостола Павла мы прочитаем, что не только для человечества момент грехопадения оказался надломом природы – он стал таковым для всего творения. В грехопадении все творение подчинилось суете – тлению, распаду, смерти. Не добровольно, а через человеческий грех, так как человек – венец, завершение творения. И поэтому через человека же природа всего сущего ожидает освобождения (см. Рим. 5: 12). Ожидает момента, когда человечество выйдет в свободу славы детей Божиих.

Псалом пятидесятый – одно из немногих мест Ветхого Завета, где такого рода интенция существует. «В грехе родила меня мать моя» – это не про греховность способа зачатия и рождения и не про личную греховность матери Давида, а про всеобщую склонность человеческой природы к греху. Как бы оправдывая себя перед Богом, автор говорит, что иногда грех овладевает им помимо его непосредственного желания. Как потом скажет апостол Павел, «доброго, которого хочу, не делаю, а злое, которого не хочу, делаю. Если же делаю то́, чего не хочу, уже не я делаю то, но живущий во мне грех» (Рим. 7: 19–20).

«Окропи меня иссопом – я стану чист, омой меня – буду снега белей» (Пс. 50: 9). Псалмопевец говорит о практике окропления жертвенной кровью с помощью иссопа (майорана). Кропили, очищая. Как мы святой водой что-то кропим, желая сообщить этому чему-то святость, так же в хромовом культе кропили кровью жертвенных животных, желая освободить то, что кропят, от смерти и даровать жизнь, потому что кровь – это жизнь. Кровью жертв изглаживает грех Израиля священник в обрядах Йом Киппура[8], кровью агнца освобождается Израиль от смерти в ночь Исхода. Поэтому «окропи меня – и я очищусь». «Омой меня» – это практика ритуального погружения в воду, та, на которой потом Иоанн Креститель построит свою практику крещения в покаяние. Здесь омовение – еще не в покаяние, а в знак очищения. Автор как будто говорит: как вода смывает грязь, так эти воды пусть смоют с меня мою нечистоту. Это во многом про ритуальное понимание покаяния, про то, что можно сделать что-то формальное, и грех тебя покинет.

А вот фрагмент, где говорится о «чистом сердце» и «духе правды» (Пс. 50: 12), – это как раз принципиальная новация в псалме. Она в идее, что никакими самостоятельными деяниями грех в себе не исправить, что необходим поиск изменения, которое может дать лишь Бог. Вот я делал плохо, понял это, а теперь хочу впредь делать хорошо. Но для этого мне нужно чистое сердце – совершенно новое. Давид убийством Урии и прелюбодеянием с Вирсавией нанес и самому себе незаживающую рану, погубил свое сердце. Потому и просит он: «созижди», на иврите «бара», используя глагол, относимый в Библии только к творческому акту Бога. Не просто помоги, поддержи, наставь, а как Ты творил свет, небо и землю, как творил человека – так и во мне, падшем человеке, сотвори новое сердце и пребывающий во мне дух правды обнови. Дух правды не нужно спиритуализировать. Автор говорит здесь не про Святой Дух, а про дух – дыхание. На это указывает и св. Феодорит: «разумеет же не Всесвятаго Духа, но возбуждение разумной силы»[9]. Духом уст Своих Бог оживляет человека, вдыхает в него дыхание жизни («И создал Господь Бог человека из праха земного, и вдунул в лицо его дыхание жизни, и стал человек душою живою» [Быт. 2: 7]). И тут «Святого Духа твоего не лишай» означает «не убивай меня за мой грех». Если отнимешь Свой дух от меня – я как прах вернусь в землю, я же из нее создан, я умру. «Дай мне жить дальше», чтобы чистое сердце во мне все-таки жило и действовало, потому что, если Ты сразу убьешь меня за мой грех, я никогда не изменюсь, так как меня не станет, а если я еще поживу, такой шанс у меня есть. Дай мне его.

Жизнь показывает, что порой, получив шанс от Бога, мы действительно удивляем Его во всех смыслах: иногда в положительном ключе, а иногда и не очень. Тем не менее вместе с царем Давидом мы просим шанс, хотим попробовать еще раз. Я не просто абстрактно каюсь, я действительно обещаю перемен, обещаю не провалиться в ту же ситуацию. И отсюда – все остальное: «Не гони меня прочь от лица Своего», «Святого Духа Своего не лишай», «Верни мне радость быть спасенным Тобой», «Духом величия поддержи» (Пс. 50: 13, 14). Это все идеи про дух, про дыхание: не уходи от меня, наполни меня. Тогда, собственно, изменение и произойдет, тогда я исполню обещание. «Сокрушенный дух – вот жертва Богу» (Пс. 50: 19) – вот что я Ему сейчас приношу.