Она помнила лицо деда, ясно как день, видела, как он запрокинул голову и рассмеялся чему-то, что она сказала. Она прошептала: «Методист, это было его прозвище. Он сказал мне, что его соратники в Конгрессе тоже называли его методистом. Прозвище стало известно, и даже его собственные сотрудники стали называть его так: „Методист верит в это, методист сказал то“». Она снова сглотнула слёзы, ненавидя, что они так близко к поверхности. «Я помню, как слышала, как бабушка говорила, что он сам придумал это прозвище. Когда я спросила его, он признался, сказал, что не хочет, чтобы кто-то другой придумывал ему прозвище, особенно оппозиция, и методист практически сделал его мальчиком-символом Бога, полным честности и абсолютной скучной честности. Многие называли его так до его первого инсульта».

«Называйте его по прозвищу».

Ну что ж, подыграйте, почему бы и нет? В лучшем случае, это развлечение, но вы же здесь, так что... Почему бы не согласиться? Но разве это только развлечение? Бабушка бы поверила.

оно, может быть, и так, но не я.

Она почувствовала себя глупо, но откашлялась. «Дедушка… методист? Это Ревекка, твоя внучка. Если ты здесь, расскажи мне, что такого важного».

Из тлеющих углей поднимался клуб густого чёрного дыма, издавая странный чавкающий звук. Лампа то ярче, то снова погасла.

У Ребекки пересохло в горле, она отпила ещё чаю, а затем снова вложила правую руку в руку Золтана. Она знала, что лампа, огонь, развевающиеся шторы – всё это было просто реквизитом, но ей было всё равно, это было неважно. Она должна была знать, что хочет сказать ей дед или что эта женщина хочет, чтобы она поверила ему. Ребекка удивилась, насколько спокойной она себя чувствовала, её тело и разум расслаблены. И всё же, как всё это могло быть правдой?

Золтан сказал: «Я не уверен, что это твой дедушка. Твоя бабушка жива, Ребекка?»

«Да, она такая. Её зовут Джемма Кларксон. Ей под семьдесят. Она продолжает управлять всеми делами дедушки в Клэрмонте, штат Вирджиния, к западу от Ричмонда, где они с моим дедушкой прожили всю свою жизнь. Клэрмонт был в его округе».

Была ли у ваших дедушки и бабушки крепкая связь? Может быть, разговор о ней поможет ему пройти через Грань? Так я называю порог, через который духи должны переступить, чтобы вернуться в нашу реальность.

«Нет», — сказала Ребекка, ничего больше. Золтана это не касалось. Даже Ребекка не помнила, чтобы её бабушка и дедушка проявляли хоть какую-то привязанность друг к другу, а её воспоминания уходили очень далеко в прошлое. Она ни разу не видела бабушку в санатории «Мэйфилд» за те шестнадцать долгих лет, что её дед лежал там беспомощный, и единственным признаком его жизни был всё ещё…

бьющееся сердце. Однажды, ещё в детстве, она спросила бабушку, почему не навещает дедушку. Бабушка лишь сказала: «Возможно, навещу». Но Ребекка не верила, что она навещала.

«Думаю, моя бабушка была рада, когда он умер. Она пошла на его похороны, но ей пришлось, не так ли? Сомневаюсь, что она захотела бы быть здесь вместо меня, если бы думала, что её муж появится. Хотя она бы поверила».

«Значит, твоя бабушка верующая?»

«Да, но она всегда осторожна, потому что считает большинство медиумов мошенниками.

Именно это я и слышала от нее, когда она рассказывала моей матери.

Она хотела спросить Золтана, не мошенница ли она, но, взглянув в глаза Золтана, потемневшие в тусклом свете, и почувствовав ее напряженность, она отбросила эту мысль.

«Твоя бабушка совершенно права. Обманов много». Золтан начал тихо напевать, а затем она сказала почти шёпотом:

«Конгрессмен Кларксон? Методист? У вас возникли трудности с общением на этот раз? Если да, свяжитесь со мной, и я поговорю за вас с Ребеккой.

Приходи, я открыт для тебя. Я твой проводник. Ты уже связался со мной, ты знаешь, что можешь мне доверять. Твоя внучка здесь. Ты должен попробовать ещё раз.

Лампа вспыхнула ярким светом, достигшим самых дальних углов гостиной. Густой чёрный дым поднялся от тлеющих углей, и шторы снова заколыхались. Ребекка застыла совершенно неподвижно. Она услышала собственный шёпот: «Дедушка, это ты?»

Золтан произнёс тем же тихим голосом: «Войди через меня, конгрессмен. Позволь мне говорить за тебя. Дай мне твои слова, чтобы я мог рассказать Ребекке о том, что тебя так сильно волнует. Войди через меня».

Ничего не произошло. Ребекка сделала ещё глоток чая и поняла, что вполне готова ждать. Воздух был тёплым, и она чувствовала себя спокойной, открытой, полной ожидания. Она должна была понимать, что это глупо, но, похоже, это не имело значения.

Внезапно Золтан с шумом выдохнул и напрягся. Её глаза закрылись, и она снова сжала руку Ребекки, но затем расслабилась. Ребекка почувствовала лёгкое движение, лёгкое прикосновение к щеке, и вздрогнула. Что это было?

Волосы у неё на затылке встали дыбом, словно в воздухе пробежал электрический ток. Она прошептала: «Дедушка?»

В комнате снова потемнело, угли затихли. Губы Золтана зашевелились, и раздался тихий, низкий голос, не совсем похожий на голос самого Золтана, но более глубокий, звучавший как-то отстранённо и старче – словно голос её деда. «Моя дорогая Ребекка. Снова поговорить с тобой, пусть даже через эту женщину, – огромная радость. Ты посетила меня, когда я ещё дышала земным воздухом. Я всегда знала, что это ты, и понимала тебя, когда ты говорила со мной. Ты приходила почти каждый день, и я любила тебя за это. Ты держала меня за руку, разговаривала со мной, и я наслаждалась каждым твоим…

слова, твоё любящее присутствие. Все считали, что я умер, даже врачи считали, что я беспомощно заперт в своём мозгу, что от меня ничего не осталось, ничего не осталось, никакого осознания, никакого сознания, и отчасти это было правдой. Но даже несмотря на то, что я не мог говорить с тобой, не мог ответить тебе, я слышал, да, я слышал всё, слышал всех. Знаешь, я помню, как Джемма пришла, только один раз, в самом начале, и прошептала мне на ухо, что ей бы хотелось, чтобы я просто повесил трубку раз и навсегда и перестал тратить чьё-то время. Она ударила меня по руке; я это почувствовал. Но твои визиты были самыми яркими моментами моего дня, и ты приходила ко мне все эти долгие годы, что я лежал там, как мёртвый, которым, к счастью, я наконец-то и являюсь. Это было всего месяц назад, не так ли?

Золтан замерла, широко раскрыв глаза, и уставилась на Ребекку. Время застыло.

Затем Золтан снова заговорила, её голос был всё ещё низким, чужим, всё ещё невнятным, всё ещё далёким. «Посмотри на себя, такая красивая, как твоя мать. Я помню, как ты гордилась, когда рассказала мне, что получила степень магистра истории искусств в Университете Джорджа Вашингтона, что у тебя есть «глаз», как ты это называла, и ты решила стать экспертом по поддельному искусству. Тебе не терпелось начать консультироваться с музеями и коллекционерами. Ты уже начала искать партнёра, того, кто мог бы помочь тебе идентифицировать украденные оригиналы.

И ты сказал мне, что нашел идеального человека.

Да, да, мой новый партнер, Кит Джарретт, теперь мой лучший друг, идеальная пара, мой счастливый друг. день . Но погодите, узнать о Ките Джарретте было достаточно просто. Это не было секретом.

«Ваше волнение заставило меня улыбнуться, про себя, конечно, но вы этого не видели. А теперь вы замужем за другим конгрессменом. Мэнверс стажировался у меня очень давно. Я всегда считал его настоящим пробивным. Думаю, он от рождения знает, как играть в эту игру. Он играет хорошо. Помимо того, что Рич Мэнверс — прекрасный человек, но не староват ли он для вас, Тыковка?»

«Возможно, но главное, что он меня понимает и любит».

Ребекка облизнула губы, отпила еще чаю, чтобы выплюнуть слюну, и выдавила из себя: «Тыква — это прозвище ты мне дал, когда мне было шесть лет».

Немногие об этом знают».

Яркие тёмные глаза Золтана открылись и устремились на что-то за Ребеккой. Ребекка обернулась, но ничего не увидела. Губы Золтана шевельнулись, но…

Раздался звук. Лицо Золтана ничего не выражало, лишь гладкая пустота. И снова голос её деда: «Да, я помню, как на Хэллоуин ты вырезала тыкву, чтобы выглядеть как я. Ты чуть не спалила дом».

Ребекка услышала свой голос: «Да. У меня до сих пор хранится фотография тыквы, и ты стоишь позади меня, положив руки мне на плечи. У меня так много фотографий, где мы вместе за эти годы. Конечно, я приезжала к тебе в санаторий так часто, как только могла. Я любила тебя. Дедушка, я буду любить тебя до самой смерти. Знаю, это звучит странно, но ты сейчас здоров?»

Далекий глубокий голос словно смеялся. «Да, Тыковка, конечно, я в порядке.

Теперь у меня всё хорошо. Боли больше нет с тех пор, как я умерла, – вернее, почти не было даже до моей смерти. Я помню, ты была такой храброй девочкой, не отходила от меня в те долгие, последние часы на земле. Ты держала меня за руку, пока я не смогла расстаться со своей скучной жизнью.

Она слишком ясно помнила потрясение, боль и облегчение, когда он испустил последний вздох. Доктор Ласситер, добрый, внимательный человек, стоял рядом с ней, касаясь другой руки её деда. «Джон теперь обрёл покой», – сказал он, когда всё закончилось, и она наконец поняла, что на самом деле означала эта старая гнедая фраза.

Ребекка сказала: «Да, я помню. Что ты хочешь мне сказать, дедушка?»

3

Глубокая тишина царила в неподвижном воздухе. Внезапно Ребекка почувствовала лёгкое, словно перышко, прикосновение к коже. Она услышала голос Золтана, теперь тише, почти шёпот. «Помнишь, как я рассказывал тебе истории о моём лучшем друге Нейте, о наших мальчишеских приключениях, о трюках, которые мы выделывали, о том, как отцы всегда нас пинали?»

«Да, конечно, я помню. Я выросла на твоих историях. Они всегда меня волновали. Я повторяла их тебе снова и снова в больнице, надеясь, что они помогут тебе проснуться, но ты не мог. Я надеялась, что ты хотя бы услышишь их и поймёшь, что ты не один».

«Да, я услышал тебя, Тыковка, и благодарю тебя. Как ты знаешь, Нейт был умён, но, как я уже говорил, в конце он оказался не таким уж умным. Ах, как давно это было. Кажется, Нейта здесь нет, хотя я его и искал».

Она хотела спросить его, где он, но вместо этого сказала: «Нейт Элдерби — да, я помню, он был известным адвокатом. Я слышала, как бабушка рассказывала одной из своих подруг, что его вторая жена была секс-бомбой, которая вышла за него замуж из-за денег, что было очень кстати, ведь у секс-бомбы, Миранды, был IQ салата. Помню, она смеялась над ним и его женой, но ты так и не сказал ни слова. Но почему ты спрашиваешь меня о нём, дедушка?»

«Знаете ли вы, что Нейт никогда не называл меня методистом почти до самого конца, прямо перед тем, как пошёл рыбачить на Дог-Крик и утонул? Я помню, что он сказал в последний раз, когда я его видел: «Методист, это больше никуда не годится, ты же знаешь. Я должен уйти, иначе мне конец». Три дня спустя он был уже мёртв.

«Зачем ты мне это рассказываешь, дедушка?»

«Это важно, Тыковка. Он ошибся с клиентом и знал, что ему попытаются отомстить. Он хотел уехать из страны, хотел уехать богатым человеком, очень богатым. Он хотел получить свою долю».

Ревекка спросила: «Его доля чего?»

«Его доля сокровищ из той истории, которую я тебе рассказал, истории, которую мы называли Большой Долей».

Откуда Золтан узнал о «Большой добыче»? Ребекка ждала, но он промолчал. «Ты имеешь в виду ту приключенческую историю, которую ты мне всё время рассказывал о сокровище, которое вам с Нейтом удалось украсть из каравана злого шейха, потому что он собирался использовать его, чтобы воевать со своим народом? Я помню, ты каждый раз переиначивал её, приукрашивал, чтобы я не забыл. Ты говоришь, что это правда, дедушка? «Большая добыча» действительно случилась?»

Да, суть была правдой. Я знала тогда, что ты не поверила в реальность моих рассказов, в очередную историю, чтобы развлечь тебя. Но помнишь, как я взяла с тебя клятву хранить тайну? Конечно, поверила, ведь ты хранила все мои секреты с самого детства. Я подумала, не стоило ли мне рассказывать тебе, ты была такой маленькой. Это было моё наследие тебе, только тебе, и у меня было достаточно времени, думала я, чтобы ты узнала, что это правда. Ах, эти тщательно продуманные планы. Я помню, ты много раз рассказывала мне историю о «Большом выигрыше», когда навещала меня в санатории, и я знаю, что ты никак не могла узнать, что это правда. Ты шутила, что вместо сокровищ шейха это, возможно, бочка старинных испанских дублонов или, может быть, сундуки с нацистским золотом. Я не могла сказать тебе, что это было, что это было слишком реально, потому что я не могла двигаться, не могла говорить, могла только лежать. Ах, но я уже… сказал тебе, где это было».

«Ты имеешь в виду стихотворение из рассказа? Оно тоже было реальным?»

Долгая минута молчания, а затем: «А, да, стихотворение. Ты его помнишь?»

«Ты так часто заставлял меня повторять это, когда мы были одни. Это был один из наших особых секретов, известный только тебе и мне, но ты никогда не говорил мне, что это значит, дедушка.

Ты поэтому дал мне это стихотворение, заставил выучить его наизусть? Думал, когда-нибудь я пойму?

«Да, это мой подарок тебе, Ребекка. Пора тебе его получить. Прошло уже больше двадцати лет, достаточно времени, чтобы не было вопросов. А что это за сокровище, ты спрашиваешь? Нет, это не древность из далёкой страны,

Но поверь мне, ты не будешь разочарована. Когда ты его найдешь, ты поймешь, почему я держала его в секрете и как сильно я тебя люблю. Но тебе понадобится кто-то, кто поможет, кто-то, кому ты доверяешь, кто-то, кто поверит в реальность Большого Взноса. Ты правда помнишь стихотворение? Скажи мне, Ребекка.

Ребекка открыла рот, чтобы прочесть стихотворение, посмотрела в лицо Золтана. И остановилась. Ей хотелось верить, что дед обращается к ней, но она не могла. Она обещала деду никогда никому не рассказывать это стихотворение.