Долгая декабрьская ночь еще цепко держит землю в чернильной темноте. Рассвет еле-еле обозначился бледно-фиолетовой полоской на горизонте. Длинная цепочка уличных фонарей с круглыми матовыми плафонами вытянулась вдоль заводского забора, излучая из-под снежных колпаков слабый свет на деревья, мохнатые от крепкого инея. С электрических проводов то и дело срываются и, словно дымок, растворяются в воздухе хлопья куржака. Утро чистое и, как говорят, ядреное. Снег так и звенит под ногами.

Сначала на низких нотах, тихо, откуда-то издалека, с каждой секундой набирая густую силу, всколыхнул окрестности заводской гудок. С полминуты он точно висел над рабочим поселком, добираясь до самых дальних окраин, потом выдохнул остатки басовитых звуков в черное небо и затих. Мне приходилось слышать его по нескольку раз в день. Почти всю войну, с того момента, как мать променяла наши настенные часы на два ведра картошки, гудок служил нам единственным показателем времени. Жили от гудка до гудка. Но никогда я не обращал на него особого внимания: гудит — и пусть себе гудит. А сегодня он показался мне торжественным. Вероятно, оттого, что шагал я в живом потоке рабочего люда, который валом валил к зданию заводоуправления и, как река через плотину, просачивался в проходные.

По мере того как я приближался к одной из многочисленных дверей проходной, меня начала пробивать предательская дрожь. Чего греха таить — трусил.

О том, что творилось там, за проходной, у меня были самые смутные представления.

Нетвердой рукой достал я из кармана новенький пропуск в коричневой клеенчатой обложке, в котором значилось, что я, Журавин Сергей Игнатьевич, являюсь слесарем инструментального цеха. В уголке наклеена фотокарточка. Протянул пропуск вахтеру в тулупе. Тот небрежно глянул сначала на пропуск, потом на меня — и вот я на заводской территории!

Иду, словно экскурсант, разглядываю корпуса с остроконечными крышами… Здесь когда-то работал отец…

На рабочее место меня привел мастер, совсем еще молодой, круглолицый, невысокого роста парень, одетый в синюю спецовку. Он назвался Ковалевым и сказал, что я буду работать на участке приспособлений пока учеником, а потом и самостоятельно. Мы прошли через весь цех, и мастер расспрашивал о моем прошлом. На его круглом лице не исчезала такая же круглая улыбка. Остановились возле высокого худощавого парня лет восемнадцати в серой кепке и клетчатой рубахе-ковбойке. У парня черные, проницательные, немного насмешливые глаза.

— Принимай, Костя, ученика, — сказал Ковалев. — Пусть сегодня познакомится, обвыкнет.

Парень окинул меня изучающим взглядом, вытер тряпкой руки.

— Так ты, значит, слесарить хочешь? Ну, давай знакомиться. Костя, Константин Бычков. А тебя как?

— Сергей Журавин.

— Ну, пойдем, Серега, покурим, поболтаем.

Костя направился в курилку, я за ним.

В комнатке, расположенной под лестницей, тускло горела маленькая лампочка. Накурено так сильно, что запершило в горле от повисшего голубого дыма. Возле стены длинная лавка, на ней двое пожилых рабочих.

Костя достал портсигар, предложил папиросу. Я не курил. Он ловким движением заломил во рту мундштук папиросы и закурил. Медленно, как бы нехотя, выпускал голубоватые клубы, перебрасывая папироску из одного угла рта в другой и часто сплевывая сквозь зубы.

— Так ты, значит, прямо со школьной скамьи?

— Ага.

— Отец есть?

— Нет. В войну погиб.

— Да-а… А у меня, парень, никого нет. Батю я не помню, мать в сорок третьем в деревне померла. Не фартило. В детдом отправили. Оттуда в ФЗО подался, а сейчас, как видишь, вкалываю помаленьку. Сот восемь-девять в месяц имею.

— Трудно научиться?

— Чего, гроши заколачивать? — Костя лукаво прищурился.

— Нет, работать.

— Не трудно. Главное — смекалку иметь, знать, что к чему, а остальное пустяки.

В его привычке разговаривать и цыкать слюной сквозь зубы, в привычке носить кепку надвинутой на самый лоб было что-то от шпаны. Как и у тех, на лбу лежала этакая лихая челочка. Но взгляд умный, лицо симпатичное, с лукавинкой. Костя последний раз затянулся и щелчком отбросил окурок.

— Что ж, пойдем трудиться, — сказал он и направился к выходу.

Вернулись к верстаку. Костя открыл тумбочку, извлек железный ящик, похожий на сундучок. В нем много всякого инструмента.

— Вот это как называется? — спросил Костя.

— Зубило.

— Э, нет, не зубило. Это крейцмейсель. У зубила лезвие шире, а у этого узкое. Применяется для вырубки канавок. Понял?

Я кивнул головой и несколько раз повторил в уме название, чтобы запомнить. Костя порылся в ящике.

— А это кернер. Запомнишь? Кернер. При разметке применяется, или когда сверлить надо, так им сначала пользуются. Ну, а это штангель, или попросту — колумбус, замерять детали.

«Колумбус, — старался запомнить я. — От слова Колумб. Христофор Колумб, мореплаватель…»

Рабочие, стоявшие у других верстаков, поглядывали в нашу сторону и улыбались.

— Что, Костя, — сказал один из них, подойдя к нам, — техминимум преподаешь?

Костя немного смутился и, оглянувшись, сердито пробурчал:

— Чего лыбишься? Надо ж человека познакомить…

— Я ничего. Валяй.

Рабочий подмигнул мне и удалился.

— Ну-ка, замерь болванку, — сказал Костя и подал кусок круглого железа. Я положил болванку на верстак, взял инструмент обеими руками и начал замерять.

— Не так, парень, надо. Инструмент нужно держать в правой руке. Вот так. И болванку держи в руке. Теперь замеряй.

Я неумело вертел в руках меритель, болванка выскальзывала из рук: так и хотелось положить ее обратно на верстак и замерять по-своему, обеими руками.

— Сколько? — спросил Костя.

— Два с половиной… — неуверенно проговорил я.

Костя замерил сам.

— Не два с половиной, а двадцать пять миллиметров. На заводе, парень, все в миллиметрах меряется. А тут еще и три десятых, видишь? — и он показал, как отсчитывать десятые доли миллиметра.

— В нашем деле даже сотки значение имеют, так что приучайся замерять точно. Время придет, все узнаешь. Не за один день.

Потом Костя зажал в тисках стальную деталь и показал:

— Пиляй вот здесь.

С увлечением водил я взад-вперед напильником и каждый раз прикидывал, много ли еще снимать металла. Вспотел, но работа двигалась медленно. Костя работал за другими тисами, с ухмылкой наблюдая за мной. Видно, очень неуклюже у меня получалось. Я стал стараться еще больше. Быстро устал, но виду не показывал. Подумает, что я маменькин сынок. Ладони начали ныть. Вспухли мозоли.

— Ничего, — сказал Костя, глядя, как я осторожно перекладываю в руках напильник. — Постепенно загрубеют руки и у тебя, гвозди будешь заколачивать ими. У меня тоже первое время болели, а сейчас ничего. Наша работенка, парень, требует навыка. Месяца полтора-два надо подучиться. Я столько же в учениках ходил.

Я немного передохнул и снова взялся за работу. В конце смены к Косте подошел мастер, улыбнулся своей круглой улыбкой и кивнул в мою сторону:

— Как пополнение?

— Парень — молоток! Старательный.

Я сделал вид, будто не слышу, и еще усердней стал сметать опилки с верстака. А на душе было так радостно, что позабылись и усталость, и мозоли на руках.

Вскоре появился Гришка Сушков.

— Ну, как? — спросил он, потирая озябшие руки.

— Ничего, нормально, — стараюсь делать вид, что совсем уже освоился. Гришка придвинулся ближе, шепнул:

— Проси, чтобы побыстрей на самостоятельную перевели, да чтоб разряд выше дали. А то надуть могут. Меня вместо двух месяцев целых три до самостоятельной не допускали. Поздно разнюхал, денег много потерял.

Совсем рядом раздался пронзительный свисток — конец смены.

Я взял в табельной пропуск и вышел из цеха.

Белый, не успевший потемнеть, свежий, искрящийся снег до боли резал глаза. Морозный воздух кружил голову. В теле чувствовалась приятная усталость. Будто сон — и Костя Бычков, и снег этот, и усталость в теле после работы. Проснусь, и все это исчезнет, снова вернется школа, Колька Галочкин…