Брюс не знает, что я делаю, но все равно идет за мной. Три автобуса, квартал пешком.

Он что-то говорит о том, что надо было одеться по погоде.

Говорит:

– Хорошо уметь взглянуть своим демонам в лицо. Нельзя из-за такого выбрасывать свое будущее.

Будущее, будущее, будущее.

Он ничего не говорит о том, что мы и близко не подошли к той школе, которую он ожидал сегодня посетить.

Сейчас где-то шестой урок, так что мои одноклассники должны быть у мисс Смит. Подходя к классу, мы слышим сверху дребезг разбитого стекла. Видимо, здесь есть кто-то еще. За последнюю неделю кто-то сюда забрался и расписал весь коридор ярко-розовым граффити. Слова, которые никак друг с другом не вяжутся. ВНИМАНИЕ. КОДЕКС. ВЗРЫВ.

– Чем я могу помочь? – спрашивает мисс Смит.

– Здрасьте, мисс Смит, – говорю я. – Это мой брат Брюс.

Брюс ничего не говорит. По глазам видно, что он встревожен. Небезосновательно. Пол может провалиться у нас под ногами. Нас могут застрелить.

Я заглядываю в класс. Там Кармен. Она говорит: «Ты как, Сара?» Я машу ей рукой, и она жестом показывает мне: «Созвонимся потом».

– Приятно познакомиться, Брюс! – говорит мисс Смит, улыбаясь так широко, что у нее изо рта могла бы вылететь летучая мышь.

Я решаю, что Брюс говорит:

– Сара мне все рассказала. Я хочу услышать объяснение. Я скоро стану ее опекуном и планирую обсудить с директором и администрацией то, что случилось в вашем классе. Обо всем. Не только о пропаже проекта Сары, но и о том, что вы после этого сказали ученикам.

Мисс Смит молчит. Я все еще жду появления летучей мыши.

Я представляю, как Брюс говорит:

– Но, полагаю, начать стоит с проекта. Его украли вы или кто-то из учеников?

– Могу вас заверить, что не брала проекта вашей сестры.

Брюс поворачивается ко мне:

– У тебя есть идеи, кто это мог быть?

– Только догадки. Мисс Смит ##### c Вики, так что, скорее всего, это была она.

Брюс смотрит на меня:

– ### #### # ########?

– Это вообще законно? – спрашивает мисс Смит. – Как вы сюда попали? – Вот и летучие мыши появились. – Вы не можете вот так сюда врываться и обвинять меня в чем попало.

Брюс говорит, что ему надо пописать.

Я провожаю его к мужскому туалету, и он просит меня зайти с ним. Мне не страшно, а вот ему – да. Тут четыре писсуара. На каждом черной краской написана буква. Вместе выходит слово «Т-У-П-О». Брюс писает у буквы П. Из угла кабинки без двери выбегают две крысы и скрываются в коридоре.

Мы прогуливаемся по коридорам. Брюс выглядит очень озабоченным:

– Так сюда ты ходишь вместо школы?

Я говорю:

– Не беспокойся. Я сюда часто прихожу. Это моя новая школа.

– Эм… Я даже не знаю, что сказать.

Я останавливаюсь у еще одного шкафчика с прикольной диорамой:

– В моей старой школе я никогда ничего подобного не видела.

Брюс молчит.

Я веду его в комнату, где на стене написано: «ВНИМАЙ». Я указываю на слово.

– Это место – искусство. Моего рода искусство.

– Оно заброшено, – говорит Брюс. – И опасно.

– Я тут чувствую себя как дома. Развалины. Ложь. И посмотри! – Я бегу до конца коридора, где на стене нарисована двухэтажная мельница. – Здесь даже ветряная мельница есть!

Брюс случайно задевает ногой баллончик с краской и подпрыгивает от страха. Я наклоняюсь и поднимаю его. Наполовину полный. Золотая краска. То что надо. Я встряхиваю баллончик, чтобы шарик внутри отозвался своим неповторимым стуком.

Я захожу в ближайший класс. Иду в переднюю часть комнаты, где раньше была меловая доска, но кто-то оторвал ее от стены и оставил большой прямоугольник пустоты.

Золотой аэрозольной краской большими буквами я пишу: ЭТО ИСКУССТВО.

Закончив, я нахожу парту, сажусь на нее и смотрю на то, что написала.

В коридоре раздается звук шагов, и не успеваем мы с Брюсом пошевелиться, как в комнату входит сорокалетняя Сара. Она делает глубокий вдох и говорит:

– Боже, обожаю запах аэрозольной краски.

Я хочу спросить ее, как она здесь оказалась, потому что она должна была обедать с мамой и другими Сарами, но вместо этого пристально ее изучаю. Она все еще в своих туристических ботинках, но на этот раз я замечаю на них крошечные пятна краски. Она определенно выглядит как художник.

– Я тоже, – говорю я.

– Ты так пока никому и не рассказала о мисс Смит. – Сорокалетняя Сара поворачивается к Брюсу. – Привет, Брюс.

– Здрасьте, – отвечает он, но по лицу ясно, что он не узнал ее. Он стоит на месте, но его тело пытается направиться к двери. Он вот-вот скажет: «Пойдем-ка отсюда».

– Ты должна кому-то рассказать, – говорит сорокалетняя Сара.

– Брюс знает.

Я не знаю, что еще сказать. Мне трудно быть об этом честной. Я никому не говорила о том, что видела, потому что, когда # ####### мисс Смит # Вики, ### ######### ###### ###########. ###### ###########. ### ######### #### #####. Когда это случилось, мы все еще были друзьями. Мисс Смит еще была добра ко мне. Вики и весь художественный кружок всегда говорили, что именно у меня все должно получиться по-настоящему. Что во мне для этого достаточно странности.

Мисс Смит часто говорила о боли в моих работах.

Разрушение.

В моих работах всегда было разрушение. Будь то цвет, или чувство, или что-то сюрреалистическое, например животное без головы. Что-то было разрушено. Болезненно.

Только я не знала почему, пока не попала в мясорубку.

Но зачем причинять боль двум влюбленным людям? Зачем сеять разруху?

Сорокалетняя Сара говорит:

– Если хочешь, я могу сама обо всем позаботиться, по-своему. Я могу позвонить в школу.

– Они выглядели счастливыми, – говорю я.

– Тебе сложно. Я понимаю. Но когда взрослая женщина дурит голову девочке-подростку, это не счастье.

– Что происходит? – не выдерживает Брюс. – Кто это?

Я меряю шагами комнату, наступая ботинками на обломки и мусор на полу, и объясняю, кто такая сорокалетняя Сара. Брюс смотрит на нее и улыбается.

Брюс говорит:

– Пойдем-ка отсюда.

Они вдвоем направляются к выходу. Я опускаю баллончик с краской и понимаю, что разруха оказала мне услугу. Именно благодаря разрухе я смогу нарисовать грушу. Разруха – это то, почему я смогу вылепить еще одну сову. Разруха – это то, почему в моих работах есть боль.

Когда мы возвращаемся на улицу, сорокалетняя Сара говорит, что собирается сесть на следующий автобус, и я спрашиваю Брюса, не хочет ли он прогуляться со мной.

По дороге домой я объясняю Брюсу, что такое Сары.

– Это невозможно объяснить, – говорю я. – Но они реальны.

Он смотрит на меня так, будто я какой-то психически больной ребенок, и, возможно, так оно и есть. У меня только что был экзистенциальный кризис. На прошлой неделе я ела чужую еду из мусорных баков. На позапрошлой неделе я ходила хвостиком за бездомным человеком, потому что думала, что он Македония или Испания. За неделю до этого и все недели до этого я жила внутри гигантской, бесполезной ветряной мельницы желчного цвета лжи.

Идти домой приятно. Дует ветерок. Больше похоже на весну, чем на лето. Брюс почти ничего не говорит, кроме того, что скучал по тому, мимо чего проходит, – а это почти все. Я понимаю, что для него это было изгнание. Снова разруха. Снова боль.

Я говорю ему:

– Ты всегда можешь вернуться, знаешь ли.

Все Сары и мама сидят за большим столом в кабинете и разговаривают обо мне. Я знаю это, потому что, когда мы с Брюсом входим в дверь, они замолкают.

Я иду за Брюсом к подоконнику, где он садится перед последней купленной мамой геранью. Я говорю:

– Брюс, это десятилетняя Сара. Уверена, ты ее помнишь.

Десятилетняя Сара машет ему круговым движением, и в глазах у нее стоят слезы.

– Это двадцатитрехлетняя Сара. Она думает, что знает все на свете, но на самом деле это не так. Но она хочет как лучше. – Двадцатитрехлетняя Сара показывает мне средний палец, и я отвечаю ей тем же. – А это сорокалетняя Сара. Вы уже знакомы.

Брюс опирается на подоконник и улыбается. Я не знаю, почему он улыбается. На столе стоят большая миска с чипсами тортилья – уже наполовину пустая – и маленькая мисочка домашнего белого соуса кесо.

– Это Сара приготовила. – Мама кивает на сорокалетнюю Сару.

Я пробую.

– Ого! Как вкусно! – говорю я.

– Приятно знать, что я буду совершенствоваться, – улыбается двадцатитрехлетняя Сара. – Когда я его готовила в прошлый раз, получилось жидко и на вкус как пластмасса.

– Ты взяла не тот сорт сыра, – говорит сорокалетняя Сара.

– Так, значит, это не шутка, – наконец говорит Брюс. – Вы все действительно… вы.

Я говорю:

– Ага.

Я смотрю на трех других Сар и не чувствую себя такой онемевшей, как вчера. Мне хочется что-нибудь смастерить.

– Я так рада, что ты вернулся! – говорит десятилетняя Сара и встает из-за стола обнять Брюса. Из всех четырех Сар она больше всех травмирована тем, что случилось в Мехико. Я больше всего травмирована тем, что происходило до Мехико. Двадцатитрехлетняя Сара больше всего травмирована тем, что когда-то была мной. Понятия не имею, чем больше всего травмирована сорокалетняя Сара.

Когда я спрашиваю ее, она отвечает: «Чем травмирована? Не знаю».

Я иду на кухню, открываю нижний ящик и достаю фольгу. Возвращаюсь с ней к столу и начинаю отрывать куски, достаточно длинные для того, чтобы уместиться вокруг моей головы.

Мама сидит во главе стола. Она улыбается – наверное, здорово иметь четыре дочери вместо одной шестнадцатилетней прогульщицы. Я начинаю скручивать фольгу в крепкие полосы, которые станут основой моей короны. Через каждые несколько сантиметров я добавляю фольге изгибы.

Брюс говорит:

– У меня как будто вдруг появилось три новые сестры.

– Мы не хотели тебя пугать, – говорит двадцатитрехлетняя Сара. – Мы пришли помочь маме собрать папины вещи.

– Пусть он сам их соберет, – возражает Брюс. – Он, скорее всего, вернется завтра. Нам всем лучше остаться здесь.

– Так мне будет намного легче, – соглашается мама.

– Я могу приготовить ужин, – говорит сорокалетняя Сара.

Я говорю:

– Я помогу.

Все Сары отправляются на кухню. Десятилетняя Сара сидит за столом кабинета с моими кусочками фольги. Добавляет бусины и наклейки к моей основе. Затем она достает несколько листов бумаги, карандаши и перемещается за стол кухни. Она рисует, как мы все готовим ужин.

Мама с Брюсом обсуждают развод в соседней комнате. Я рада, что между мной и разводом стена. Я рада, что родители разводятся, но еще больше рада, что этим занимаются взрослые. Я хочу побыть шестнадцатилетней. Я хочу быть человеком. Или четырьмя людьми. В общем, мной.

Двадцатитрехлетняя Сара, к моему удивлению, гораздо менее осуждающе относится к сорокалетней Саре. Ни одна из них не говорит об искусстве, что мне кажется странным.

– Так мы стали художниками? – спрашиваю я их.

– Мы не можем тебе этого сказать, – отвечают они. – Мы не можем сказать, что с тобой произойдет.

Я показываю на десятилетнюю Сару:

– Она знает, что через шесть лет ее родители разведутся.

– И посмотри, как замечательно она рисует! – говорят они. Десятилетняя Сара поднимает на нас глаза и широко улыбается. – Она такая талантливая!

– У меня экзистенциальный кризис, появляетесь вы все и все равно не можете сказать мне, как все сложится? – Я вспоминаю Тиффани и ее слова. С талантом приходит страдание или что-то в этом роде.

– Ты выживешь, – говорят они. – Видишь? Мы доказательство того, что ты во всем разберешься.

– Не помогает, – говорю я.

– Но это оригинально, – говорят они. – Разве не этого ты хотела? Быть оригинальной?

– Это вы оригинальны, – говорю я. – А я все еще просто я.

– Ну, если ты хочешь так на это смотреть, то это твое дело, Зонтик.

Звонит телефон. Мама берет трубку. Поднимается наверх и остается там некоторое время. Брюс возвращается на кухню и садится рядом с десятилетней Сарой, пока она рисует. Через полчаса я решаю проверить, все ли в порядке с мамой. Дверь ее спальни чуть приоткрыта. Я не слышу никаких разговоров.

Когда я заглядываю, она лежит на кровати, свернувшись калачиком, с коробкой салфеток в руках. Тысяча сценариев проносится у меня в голове.

– Все в порядке?

Она поднимает глаза, кивает и, сморкаясь, приглашает меня внутрь:

– Прости меня, Сара.

– За что?

– За то, что мы разводимся.

– Ну, никто ведь не умер, и вообще, – говорю я.

Мама смеется и плачет одновременно. У нее под носом надувается и лопается маленький пузырек сопли.

– Я серьезно, – говорю я. – Папа съедет. Мы останемся здесь. Все будет хорошо. К тому же он больше никогда тебя не обидит.

При этих словах она снова плачет, потому что, наверное, тяжело так долго жить во лжи, только чтобы человек, которого ты пыталась спасти, вместо этого спас тебя. Не то чтобы я могла приписать эту заслугу себе. Я уверена, что это десятилетняя Сара спасла нас обоих.

За ужином я надеваю свой головной убор из фольги – семь прочных колец, испещренных разноцветными дополнениями от всех Сар. Двадцатитрехлетняя Сара добавила маленький резиновый кекс. Брюс скотчем приклеил маленькую игрушку птеродактиля. Сорокалетняя Сара вышла на улицу, нашла голубиное перо от голубя и прикрепила его горизонтально. Десятилетняя Сара настояла на наклейке с единорогом спереди. Я королева единорогов, кексов, птеродактилей и перьев. Не уверена, кем я правлю, но подозреваю, что собой.