Я говорю Брюсу:

– Ты слишком много одеколона на себя вылил.

– А вот и нет, – говорит он.

– Планируешь в Мюттере к кому-то подкатывать? Это стремно, сразу говорю.

– Я иду туда с тобой. И одеколон не только для свиданий, если хочешь знать. Он для приятного запаха.

– Что ты сегодня делал?

– Отоспался после джетлага и отменно позавтракал. А ты?

Я думаю, сказать ли ему о знакомстве с Эрлом, и о том, как мама спасла ему жизнь, и о том, что всё на свете – искусство. Вместо этого я говорю:

– Надо идти. Они закрываются в пять.

– К черепам опаздывать нельзя.

– Но я должна тебе сначала кое-что сказать, – говорю я. – Я думаю, что мама с папой сейчас разводятся.

– Прямо сейчас?

– Прямо-прямо.

– Но так не разводятся, – говорит он. – Жениться можно быстро, но вот разводиться – процесс долгий.

– А они разводятся. Прямо сейчас.

– И ты это слышала? – спрашивает Брюс. – В смысле, они тебе сказали или как?

Я думаю, не рассказать ли мне о Сарах. Но о Сарах невозможно рассказать. Так что я говорю:

– Мама сказала, что сегодня точно.

Я не хочу его слишком обнадеживать. Я даже не уверена, что права. И мама мне ничего не говорила. Но она сказала, что не любит папу. Никогда не думала, что буду мечтать о такой беде. Но тут я осознаю, что единственный человек, кто считает развод бедой, это я. Это моя идея. Но иногда развод – это хорошо.

Я думаю о том, как в Мехико играла для Брюса зубную фею. Я спрашиваю его:

– А ты заменил тот зуб протезом?

Брюс двумя пальцами касается щеки:

– Нет. Хотел оставить себе сувенир.

Сувенир – это дыра. Во рту. Дыра, где раньше была крыса.