Вот почему я люблю мастерить и создавать: потому что, когда я родилась, все вокруг уже было сделано для меня. Творчество, искусство позволяет мне окружить себя чем-то другим. Чем-то новым. Чем-то настоящим. Чем-то моим.

Не знаю, значит ли это, что я могла бы стать хорошим архитектором. Или автомехаником. Или плотником. Мне просто нравится создавать реальные вещи.

Я считаю, это побочный эффект того, что я выросла из зерна, посаженного на лжи.

Я считаю, это побочный эффект того, что я родилась в развалинах, – моя нужда создавать.

По дороге от Спрус-стрит мама помалкивает. Я говорю:

– Я думаю, вам с папой надо развестись.

– Тебе шестнадцать лет, – говорит она.

Мне шестнадцать, мне десять, мне двадцать три, мне сорок. После вчерашнего вечера с Брюсом я все поняла.

– Это не значит, что я дура.

– Это значит, что ты мало понимаешь в разводе.

– Ты его хоть любишь? – спрашиваю я.

Мама вздыхает.

– Не думаю, – признается она. – Хотя нет, точно. Не люблю. Правда, это ужасно?

– Ну, не настолько.

– Ужасно, – говорит она. На глазах у нее слезы.

– Не так уж, – говорю я. – Правда освобождает, да?

– Легко сказать.

Мама идет слишком быстро. Я решаю замедлиться, чтобы проверить, заметит она или нет. Не замечает. Не оглядывается. Ничего больше не делает, только смотрит по сторонам на перекрестках, переходя дорогу. Я теряю ее из виду и останавливаюсь. Стою на углу Пайн-стрит и 17-й. Никого нет. Мимо не проходят болтающие друзья. Не несут в класс неповоротливые черные портфолио студенты. Не выгуливают собак хозяева. Никого. Я поднимаю голову к небу и чувствую себя как под микроскопом.

Я в безопасности – зажата между двух слоев стекла. Меня легко прочесть, легко идентифицировать. Я человек. Мне шестнадцать лет.

У меня в голове живет изображение плетенного из проволоки головного убора. Только там оно и живет: у меня в голове. Если чуть сосредоточиться, найдется много таких изображений. Полуфабрикат с торчащей во все стороны проволокой. Законченный, отполированный, красующийся на голове пенопластового бюста, покрытого черной тканью. Скомканный в шар, с отщипанными кусачками частями, в мусорке за столом мисс Смит. Если бы я могла вернуться во времени и узнать, кто это сделал, вернуться во времени и остановить их, кем бы я сейчас была?

Смотрите. Это не истерика. Я не какой-то случайный подросток, от которого можно отмахнуться, потому что люди придумали, что подростки всегда преувеличивают. Пойдите поработайте над любимым делом. А потом полюбуйтесь, как плод ваших стараний валяется в мусорке. Теперь скажите мне, что вы чувствуете. Скажите, чего в конце недосчитаетесь. Я вам сразу отвечу. Вы. Пропали вы.

Я перестала ходить в школу, потому что пропала. Я находилась либо в прошлом, либо в будущем, которое все так любят расписывать. Я перестала ходить в школу, чтобы сосредоточиться на сейчас. Но сейчас мама говорит мне, что не любит моего отца. Сейчас всегда отдавало ощущением, что что-то не так, только я не знала что. Сейчас – это одно из торнадо Кармен. После мясорубки я пытаюсь свыкнуться.

Десятилетняя Сара идет мне навстречу по 17-й. Рядом с ней двадцатитрехлетняя Сара. Они обе выглядят спокойно, устойчиво.

Я машу десятилетней Саре и перевожу взгляд на двадцатитрехлетнюю. Я спрашиваю:

– Мама с папой разведутся?

– Да.

– Когда?

– Вот примерно сейчас, – говорит она.

– И ста лет не прошло, – говорит десятилетняя Сара.

– Ага, – говорю я.

– Я хочу увидеть Брюса, – говорит двадцатитрехлетняя Сара.

– Я тоже, – подхватывает десятилетняя.

– Может, завтра, – говорю я.

– Можем встретиться дома, – говорят они.

– Брюс не пойдет домой, – говорю я.

Двадцатитрехлетняя Сара говорит:

– Пойдет.

Они – стеклянные пластинки по обе стороны меня. Они держат меня в безопасности, под микроскопом. Обе Сары несут с собой зонтик. Зонтик может существовать в одном месте, в разных временны́х отрезках. Жить в настоящем кажется вдруг бессмысленным.

– Я когда-нибудь узнаю, кто украл головной убор? – спрашиваю я.

– Нет.

– Я перестану об этом думать?

– Нет.

– Мне пора идти, – говорю я. Они обе знают, что я иду на встречу с Брюсом. Может, даже знают, что мы идем в музей Мюттера. – Но только не появляйтесь неожиданно, ладно? Я очень вас люблю, но хочу один день провести в настоящем.

– Как скажешь, – говорят они. – Мы вообще в парк идем.

Они идут на север. Я иду на юг, к дому, где меня ждет развод. Я на удивление рада за маму.

Я человек. Мне шестнадцать лет.

Она человек. Ей сорок семь лет.

Этого должно быть достаточно.

Вчера Брюс разговаривал по-терапевтскому. Он сказал: «Я жертва абьюза». Он использовал слова «домашнее насилие». Эти термины мне не близки. Я шестнадцать лет жила в доме без абьюза и домашнего насилия. И тем не менее со мной в одном доме живут абьюзер и жертва. До десяти лет со мной в одном доме жили абьюзер и две жертвы.

Если слишком долго об этом думать, я снова окажусь в мясорубке. Эрл сказал мне сегодня, что правда освобождает. Пока что я не чувствую себя свободной.