Мы с мамой поворачиваем налево и идем вверх по 15-й. Когда мы заворачиваем за угол на Спрус-стрит, я вижу, как Предположительно Эрл рисует на одном из листов фанеры, которыми забито окно над его спальным местом. Он рисует масляными красками. Мама тоже его видит. Я останавливаюсь посмотреть. Предположительно Эрл как будто в трансе, и я помню этот транс. Я помню, как в нем плела головной убор. Работа была кропотливая. Маленькие тонкие нитки проволоки, загиб и наружу, загиб и наружу.

– Это же Эрл! – говорит мама.

Я смотрю на нее:

– Ты его знаешь?

– Ну да. Он иногда заглядывает к нам в неотложку. Но я уже несколько лет его не видела.

– Его правда зовут Эрл?

– А ты думала как?

– Не знаю, – говорю я.

– Он наверняка голодный, – говорит мама и переходит через Спрус-стрит поговорить с Эрлом.

Через пару секунд я следую за ней, не зная почему.

Мама быстро перекидывается парой слов с Эрлом. Он оглядывается на меня. Я машу ему круговым движением. Он кладет свой мелок в карман.

Мама говорит:

– Эрл, это моя дочь Сара. Сара, это мой друг Эрл.

– И вот мы наконец знакомы, – говорит он.

– Ага.

– Ты перестала тут появляться, – говорит он. – Я даже начал скучать.

– Я тоже начала скучать.

Мама говорит, что сходит в пиццерию купить нам по кусочку. Переходит улицу и оставляет меня с Эрлом. Больше не предположительным. Больше не раскрашивающим фанеру. Больше не прыгающим на месте и не кидающимся воображаемыми фруктами.

– Твой братец вернулся, а? – говорит он.

Я говорю:

– Мама не знает.

Эрл смотрит на меня искоса.

– Родители с Брюсом не разговаривают, – объясняю я. – Так что его приезд – это секрет.

– Хм.

– Ага.

– Неудобная ситуация.

– Поудобнее, чем каждую ночь спать на асфальте, – говорю я.

Эрл молчит.

– Наверняка ведь есть место получше, – говорю я.

– Я люблю быть в гуще событий.

– Но зимой ведь можно замерзнуть до смерти.

– Пока жив, как видишь.

– Тут ведь даже не гуща событий. Все одно и то же. Никогда ничего не происходит.

Мама возвращается с тремя кусками пиццы на бумажных тарелках. Жир уже почти пропитал их насквозь.

– Ничего не происходит, значит? – переспрашивает Эрл, посмеиваясь.

– Здесь – ничего, да, – говорю я.

– Знаешь, Сара у нас художница, – говорит мама. – Совсем как ты.

Я говорю:

– Видите? В этом вся проблема. Я не художник. И я не как вы.

– Я взяла три газировки. Какую ты хочешь? – спрашивает мама, доставая три банки.

– Я буду колу, – говорит Эрл. – Спасибо. – Он поворачивается ко мне. Я наконец вижу его глаза. Они карие. – Ты ведь знаешь, что правда освобождает, да? – говорит Эрл.

– Именно поэтому я за вами и ходила, – говорю я.

– Твоей правды у меня нет! – говорит он и снова смеется.

– Вы – настоящий художник, – говорю я. – Я хочу стать такой, как вы.

Я не говорю Эрлу, что он – Испания. Я не говорю, что он – Македония.

– Видела мои работы в музее?

Я качаю головой, откусывая свой кусок пиццы.

– На распродажах? Со студентами? В галереях в старом городе?

Я снова качаю головой.

– Знаешь, что такое искусство? – спрашивает он. – Искусство – это правда. Может, ты не чувствуешь себя художником из-за… – Он снова машет руками. – Ну, из-за всего этого.

Все это.

Моя жизнь.

Мама ничего не понимает, потому что не знает, о чем говорит Эрл. Эрл пытается вытереть кусочек жирного сыра со своей грязной бороды, пока мама держит для него колу.

– Не могу сказать, что хотела бы чаще видеть тебя в больнице, Эрл, но я за тебя беспокоюсь.

– Мой сын сейчас в Дрекселе, знаешь ли. Далеко пойдет.

– Уже в колледже? – спрашивает мама. – Господи. Как время летит!

– Будет учителем, – говорит Эрл. – Весь в отца.

– Вы учитель? – спрашиваю я.

– Был. Двадцать пять лет. В средней школе.

– Учитель ИЗО? – спрашиваю я, думая о мисс Смит. О том, как бы мне хотелось, чтобы моим учителем был Эрл.

– Истории, – говорит он. Потом поворачивается к маме: – Хелен, ты знаешь, я вроде видел твоего парня на Пайн-стрит! Хорошо выглядит.

Мама перестает есть. Я перестаю есть.

Эрл не останавливается.

– Раздался в плечах. А когда я его в последний раз видел, такой доходяга был! Сколько ему сейчас?

Они как два старых закадычных друга. Я спрашиваю:

– А сколько вы друг друга знаете?

Мама говорит:

– Брюс теперь живет в Орегоне. Ты, наверное, видел его двойника.

Эрл смотрит на меня. Я не могу ничего сказать. Откусываю кусок своей пиццы. Эрл откусывает кусок своей, но не сводит с меня глаз. Мама хмурится все сильнее. Морщина у нее на лбу выглядит как шрам между бровей.

Эрл говорит:

– Когда я познакомился с твоей мамой, ты еще даже не родилась.

Мама говорит:

– У тебя была пневмония. Ты ее запустил.

– Твоя мама спасла мне жизнь, – говорит Эрл.

– Она спасла вам жизнь?

– Спасла мне жизнь, – повторяет он.

Мама ест свою пиццу. Она знает, что Брюс здесь, я это чувствую. Может, у мам есть такое особое чутье. Может, они знают, когда сын приезжает в город, а им никто об этом не говорит.

Эрл снова смотрит на меня:

– Я был бы мертв.

– Ты и был мертв, – говорит мама.

– Тогда я и увидел свет. Нашел свое призвание.

Мама кивает:

– Счастье, что я зашла в палату. Та медсестра даже не заметила, что ты на грани.

Я думаю об этом. Заметила ли мама, что я тоже на грани? Что-то мне так не кажется.

– Значит, вы преподавали историю, – говорю я. – Но как же вы оказались… ну… тут?

Мама и Эрл странно на меня смотрят. Я добавляю:

– Если вы не против ответить.

– Я раздал всю свою собственность. Сбросил с себя ярмо ответственностей.

– А, – говорю я.

– Меня уволили. Я продал все имущество, чтобы оплатить счета из больницы.

– В первом варианте звучало приятнее, – говорю я.

– Правда освобождает, – повторяет Эрл.

– Но разве нет мест, где вам могут помочь? Скажем, в одном из учебных центров. Вам бы точно дали работу! – говорю я.

– У меня есть работа, – говорит он. – Ты сама знаешь. Ты ходила за мной и смотрела, как я ее делаю.

– Ты ходила за Эрлом? – спрашивает мама.

– Вместе с сестренкой. Не знал, что у тебя есть еще одна, – говорит Эрл.

Я смотрю на маму:

– Десятилетняя Сара.

Мама было хочет что-то сказать, но вместо этого снова откусывает кусок пиццы. Эрл тоже. Я поднимаю свой и почти уже засовываю в рот корочку, как вдруг говорю:

– Мам, Брюс в Филадельфии. Он остановился в мотеле. Я вчера с ним ужинала. Прости, что соврала. Я просто не хотела тебя сердить.

Я не знаю, почему извиняюсь. Не знаю, почему боюсь разозлить маму. Мои эмоции меньше, чем положено. Это я должна злиться, но вместо этого я «раздражена». «Расстроена». Как будто шестнадцатилеткам настоящая злость не положена.

У мамы по щеке ползет слеза. Так медленно, что я не могу предугадать, она упадет на пиццу или высохнет, не успев это сделать.

Мама говорит:

– Так, значит, когда ты прогуливаешь школу, то ходишь за Эрлом?

– Всего несколько дней.

– В другое время она забирается куда не следует, – говорит Эрл. Смотрит на меня. – Та старая школа – опасное место.

Мама совсем запуталась.

– Лучше настоящей школы.

Эрл это обдумывает.

Мама говорит:

– Что-то случилось в школе, но она не говорит мне что.

Они оба смотрят на меня. Я запихиваю корку в рот и, дожевав, говорю:

– Оригинальных идей не существует.

Эрл фыркает:

– Кто тебе это сказал?

– Моя учительница по ИЗО.

Он качает головой:

– А она художница?

Я об этом раньше не задумывалась. Я никогда не видела чего-то, что создала мисс Смит. Мама возвращается к своей пицце. Я хочу рассказать Эрлу все, но просто отвечаю на вопрос.

– Нет, не думаю, – говорю я.

Эрл медленно кивает.

Мама говорит:

– И давно Брюс в Филадельфии?

– Со вчера, – отвечаем мы с Эрлом в унисон. Он – спокойно. Я – со злостью. Он смотрит на меня и улыбается, и я понятия не имею почему. Моей злости это не умаляет. Я думаю: может, это Эрл за мной ходил, а не наоборот? И это – искусство. Все в мире – искусство.