Я понятия не имею, кто я такая. Я персонаж в грустном фильме о моих родителях. Персонаж в грустном фильме о выставке. Я думала, что знаю, что делаю.

Я понятия не имела, что делаю.

Когда узнаёшь правду с опозданием, начинаешь сомневаться во всем, что случилось в твоей жизни, потому что вся твоя жизнь – ложь.

Я пытаюсь представить себе, как приду домой и увижу папу. Я думаю о маме, и я знаю, что не стоит на нее злиться, но я злюсь. Я ужасно на нее злюсь.

– Я не могу сегодня прийти домой, – говорю я.

– Придется, – говорит Брюс. – Родители будут волноваться.

– Тебя не было дома шесть лет, и они не волнуются.

– Мне не шестнадцать лет.

– Мама водила меня сегодня по магазинам. Как будто все нормально.

– Все и есть нормально. То, о чем мы с тобой говорили, – давнее дело. Это было столько лет назад. Я оправился. Мама оправилась. Все…

– Мама не оправилась, – перебиваю я. – Она до сих пор с ним живет. Ей приходится постоянно его терпеть.

Когда узнаёшь правду с опозданием, пропускаешь весь свой жизненный опыт через новую мясорубку. И получаешь совершенно новое мясо. Тот кусочек салфетки – это был тест. Вот так выглядит абьюз – недели ждать, пока твоя жена скажет: «Почему ты не можешь убрать этот кусочек салфетки?» – и все, чтобы назвать ее сукой. Это ловушка. Все папины действия – это ловушка. Каждое пожатие плеч, каждый вечер, когда он смотрел телевизор, пока в раковине мокла посуда, – все это ловушка. И мама знает, конечно. Как она может не знать после двадцати шести лет?

Я вспоминаю каждый раз, когда папа петушился рядом с мамой. Пытаюсь представить себе ее реакцию. Она как будто уменьшалась. Теперь я понимаю. Я понимаю, что ударить человека – это то же самое, что орать на него. То же самое, что пудрить ему мозги. Это ловушки и приманка, и весь вот этот сложноопределимый эмоциональный абьюз. Вот почему я никому не говорила о мисс Смит. Вот почему я не восприняла свой головной убор серьезно. Абьюз хитрый. Он прячется под другими словами и действиями. Это – власть. Абьюз всегда про это. Кусочек салфетки – это власть.

Некоторое время мы разговариваем на легкие темы. Я пытаюсь смотреть на Брюса как на брата, а не как на жертву. Он – парень, который давал мне выигрывать половину наших игр в настольный теннис в Мехико. Он – брат, который показал мне падучие звезды.

Он рассказывает мне об Орегоне и о том, как ему там нравится. Он говорит, что люди там другие: сложно объяснить чем, но другие. Говорит, что там часто идет дождь. Я думаю, не сказать ли ему, что я Зонтик, но решаю не говорить. Он рассказывает мне про работу, про своих детей. Он так их называет – «мои дети». Рассказывает про одиннадцатилетнюю девочку, которая зависима от ##############, и про пятнадцатилетнего мальчика, которого уже несколько раз арестовывали за поджоги. Он рассказывает об этом так, как мама рассказывает о разных предметах, которые ей приходилось доставать из ректального отверстия пациентов. Он счастлив – своей работой, своей жизнью.

– Здорово, наверное, так твердо знать, чем ты хочешь заниматься, – говорю я.

– Тебе всего шестнадцать. Еще сориентируешься.

Брюс просит принести десертное меню, хотя я не доела даже половины своих равиоли. Они вкусные, но я не голодна. Брюс настаивает на торте.

– Лучший шоколадный торт в городе, Сара. Поверь мне.

Я делаю глубокий вдох. Я думаю о маме со сломанной рукой. Думаю о том, сколько раз слышала, как мама говорит: «Да дай мне уже поспать!»

– Ты с этим свыкнешься, – говорит Брюс. – Обещаю.

Я все еще занята прокручиванием жизни через мясорубку. Мясо на выходе ничего не дает. Я просто сижу и кручу мясо.

– Привет, Сара. Это Брюс. Я хочу спросить, что случилось в школе.

– Привет, Брюс. Это Сара. Я сейчас немножко застряла на том факте, что вся моя жизнь построена на лжи.

– Сара? Это Брюс. Мне кажется, что нам правда стоит поговорить про школу. Ты так упорно молчишь, что я начинаю волноваться.

– Привет, Брюс. Можешь не волноваться. Ничего критичного не произошло. Просто дурацкая выставка.

– И?

Я делаю глубокий вдох.

– Это все кажется таким глупым.

– Что именно?

– Тебя бил папа. Мои проблемы – идиотские. – Я прокручиваю себя через мясорубку. Мое мясо выглядит по-другому.

– Не сравнивай, – говорит Брюс. – Если ты из-за этого ушла из школы, то ничего идиотского тут нет.

– Я не из-за этого ушла из школы. Я ушла из школы, потому что никогда ничего не происходит. Ничего нового. Оригинальных идей не существует. Вот почему я ушла из школы.

– Ты сказала, что что-то случилось.

– У меня экзистенциальный кризис, – говорю я.

– Черт.

– Ага.

– Это критично.

Да. Это критично. Еще критичнее после того, как я выяснила, что все, кого я знаю, врали мне с моего рождения. Может, я просто устроена так, что меня легко облапошить. Может, я натренирована быть на периферии. Остракизм: ничего оригинального.

Торт теплый. Свежий. Я концентрируюсь на торте, потому что он мне не врет. В процессе еды у нас с тортом возникает связь. Я решаю, что съесть шоколадный торт – мое первое действие как настоящего человека. Я родилась заново. Крещение шоколадным тортом. Торт – доказательство того, что ингредиенты важны. Любой может положить муку, какао, масло и яйца в форму, но нужны правильные пропорции, чтобы получился такой торт. Нужны правильная температура, правильное время, правильный венчик. Если бы родители столько же заботы вкладывали в воспитание детей, сколько повар вложил в этот торт, мир был бы совершенно другой мясорубкой.

Брюс довольно мычит после каждой ложечки торта. Мы даем десерту растаять на языках. Не разговариваем. Я перестаю проворачивать свою жизнь через мясорубку. Я чувствую себя легче, хотя после торта я очень сыта.

Когда Брюс оплачивает счет, я чувствую себя счастливой. Как бы это сказать… Спокойствие по другую сторону мясорубки. Не псевдосчастливой. Без притворства. Без роли. Уставшей, но по-настоящему счастливой.

Мы медленно и молчаливо возвращаемся к мотелю. Садимся у порога, и Брюс рыгает. Я смеюсь – Брюс всегда отлично рыгал. От моих попыток у меня только живот начинает болеть.

– У меня нет сил притворяться оставлять сообщения, – говорит Брюс. – Я даже руки еле могу поднять.

Мы сидим рядышком, глядя на другую сторону улицы.

– Я сделала из металлической проволоки головной убор. Для класса по скульптуре. Сплела. Сложно объяснить, но он был офигенный. Я получила пять с плюсом. Мисс Смит восхитилась, представляешь? Сказала, что хочет представить его на выставке.

Брюс кивает мне, чтобы я продолжала.

– Маме с папой я ничего об этом не говорила. Мой план был пойти на открытие выставки в пятницу, а потом на выходных привести родителей. Я, кажется, даже думала, что у меня были шансы победить. Глупо, знаю, но я думала, что шансы были.

– Нет ничего глупого в том, чтобы надеяться победить. По описанию убор шикарный.

– Он правда был шикарный, – говорю я.

– Значит, ты не победила? – спрашивает Брюс.

– Нет, не победила. – Я могла бы на этом замолчать. Остановиться на месте, где я не победила, и Брюс утешит меня и скажет, что грустить в такой ситуации нормально, и я пойду домой. Пока мы сидим и разговариваем, глядя через улицу, по Пайн-стрит на запад проходит сорокалетняя Сара. Она не смотрит на нас. Ей и не нужно.

– Но это не вся история, так?

– Так.

Брюс снова рыгает и извиняется.

– Ну так что было дальше?

– Я пришла на открытие. Я даже приоделась немного. Это была моя первая выставка. Я хотела выглядеть художником, понимаешь? И приоделась, – говорю я. – Пришла, походила вокруг, увидела ленточки на победителях – в основном старшеклассники из художественного кружка. У них правда были хорошие работы, и я была за них рада, знаешь? Они мои друзья. Ну, тогда были ими… Не суть. Я нигде не могла найти мой убор. Когда я поняла, что его нет, я подошла к мисс Смит и сказала ей, что он пропал. Она мне на это сказала: «Ничего, наверняка скоро найдется», – и продолжила глотать канапешки и шутить со старшеклассниками. – Я думаю о сорокалетней Саре. – Особенно с Вики-победительницей.

– Ну и куда же делся твой проект?

Мы так и сидим рядышком, глядя через улицу. Так проще. Мне не хочется смотреть на Брюса. Я чувствую себя очень жалкой.

– Пропал. Но я увидела пенопластовую голову, на которую я его посадила, в роли какой-то дебильной декорации. Наши работы – просто инопланетные! Голову превратили в голову инопланетянина. Я вернулась к мисс Смит и сказала, что голова там, но моего убора нет. Она сказала мне успокоиться, только я и так не истерила. Она сказала: «Успокойся. Уверена, мы найдем ответ». Но жюри уже сделало выбор, и вся суть выставки уже прошла, а головного убора нигде не было.

Брюс положил руку мне на плечо. Я продолжаю смотреть вперед, как будто мы на бейсбольном матче и я рассказываю Брюсу эту историю, параллельно следя за игрой. На самом деле я смотрю, как сорокалетняя Сара идет по Пайн-стрит, теперь на восток. Пытается убедить меня заговорить о главном.

– И больше ты его не видела? Его просто кто-то стащил?

– В понедельник я пришла в школу пораньше и стала искать его в классе мисс Смит. Она отреагировала довольно грубо. Типа, «Ну, удачи!» и все такое. Сказала, что я могу весь класс обыскать. Мне это показалось странным, потому что я собиралась искать только в очевидных местах.

– Вот сучка, – говорит Брюс.

– К первому уроку пришли старшеклассники и посмеивались все время, пока я искала. Никто не предложил помочь. Это было так странно. В прошлую пятницу они все были моими друзьями. А тут вдруг как будто стали только друзьями мисс Смит. Даже мои одноклассники не помогали. Даже Кармен, на втором уроке. Она сделала вид, что ничего не происходит.

Брюс сжимает мне плечо.

– В итоге я его нашла, – говорю я. – Никто этого не ожидал.

Я чувствую глубокий стыд. Понятия не имею почему. Я не сделала ничего плохого. Я никого не обижала. Просто хотела его найти. Почему мне так стыдно от того, что я хотела найти свой убор?

– Он был на дне мусорки за столом мисс Смит, – говорю я. – Скомканный в шар, и кто-то попытался разрезать его кусачками. Как будто хотели разрезать напополам, но бросили.

Брюс отпустил мое плечо и выставил руки перед собой:

– Погоди, погоди. Кто-то взял твой проект, попытался разрезать, а потом скомкал в шар и выбросил в мусорку?

– Ага.

– Это же просто жесть.

– Скажи? И это было в понедельник утром, потому что после пятницы уборщики выкидывают весь мусор.

– И что ты сделала дальше?

– А что я могла поделать?

Но я знаю, что сделала дальше. Я сказала: «Нашла!» – и вытащила его из мусорки. Увидев, что его разрезали, я сказала: «Господи!» Это у меня вырвалось. Я помню, что вспотела. Я помню, что ощущения были, как будто меня саму начали резать пополам, но не закончили. Я помню, что мне тогда хотелось, чтобы меня саму выбросили в мусорку. В тот день я впервые увидела десятилетнюю Сару, только я не дала себе ее заметить. Она сидела на скамейке, жевала жвачку и пускала пузыри. Я тогда подумала, что это галлюцинация, но теперь я знаю, что она реальна.

Брюс ничего этого не знает. Он только знает, что я нашла проект. Я не знаю, как объяснить мою разбитость – даже ему.

Он спрашивает:

– Ты спросила, знает ли кто-нибудь, кто это сделал?

Я пожимаю плечами:

– Все, с кем я после этого разговаривала, советовали мне «успокоиться» и «перестать зацикливаться». Я попыталась поговорить со школьным психологом. Он сказал: «Всегда будет новая выставка, Сара».

– Не после того, как кто-то нахрен порезал твой проект! Кто вообще так делает?

– После этого художественный кружок перестал со мной разговаривать. Даже инструменты мне не подавали в классе, когда я просила. Притворялись, что я невидимка. Так что я перестала ходить в школу.

Я не стала говорить Брюсу про грушу. Там все было сложнее, чем «Я не могу нарисовать грушу». Этому было много разных причин.

– Это нужно донести до директора, – говорит Брюс. – Это же травля.

– Меня никто не бил.

– Они испортили твой проект.

– Они меня просто игнорировали.

– Остракизм тоже травля. Я позвоню в школу.

– Не надо. Серьезно. Мне уже все равно.

– А мне нет.

– Это только хуже сделает.

– Ты говоришь как мама. Да, может, сначала станет хуже, но в итоге это будет к лучшему. Может, получится уволить эту учительницу. Или найти человека, который украл твой проект. Может случиться много хорошего.

– Просто подожди пока, ладно? Мама уже отпросила меня из школы до конца года, я не хочу туда возвращаться и не хочу больше пересекаться со старшеклассниками.

– Да пошли они, – говорит Брюс. – Пошли они нахрен!

Он так взволнован, что встает, буравя взглядом тротуар, как будто сочиняет план. Я знаю, что, если скажу ему про Вики и мисс Смит – про то, что я видела, – он сможет добиться ее увольнения. Но я не хочу рассказывать. Они и так меня ненавидят. Что будет, если я расскажу об этом? Как будто чувствуя ход моих мыслей, Брюс говорит:

– Я хочу, чтобы эту учительницу уволили.

– Я правда не хочу больше это обсуждать. Я не только поэтому перестала ходить в школу. И поэтому тоже, но не только. Понимаешь?

Брюс некоторое время ходит туда-сюда по тротуару, время от времени рыгая. Он немножко говорит о том, что думал когда-нибудь переехать обратно. Я зеваю. Не нарочно, но, видимо, я устала и хочу домой.

Домой. Я живу в развалинах. Я всю жизнь живу в развалинах, но узнала об этом только сегодня.

– Я по тебе скучала, – говорю я. Говорю, потому что вдруг понимаю, что Брюс – единственный, кто по-настоящему меня видит. Видит, кто я такая. Я человек. Мне шестнадцать лет.

– Хотел бы я вернуться во времени на шесть лет назад и все изменить, – говорит он.

Я взвешиваю, не рассказать ли ему про десятилетнюю Сару, но не рассказываю.

Но я решаю, что им нужно встретиться.