Мой отец не тот, кем кажется. Он сложный человек.

На прошлой неделе он разбирал запросы на страховку в офисном закутке в небоскребе. На этой неделе он небритый, грязный мужчина, не выходящий из комнаты. Он даже ради бейсбола не вылезает. Он не здоровается.

Мама говорит, что он уходит в себя, но мама не знает, что я помню. Не все, но достаточно.

Папа бывал медведем гризли. Бывал борцом. Бывал хулиганом. Крысой.

Но кроме этого, он – пустое место.

Он – тикающая бомба. Мы с мамой это чувствуем каждый раз, когда он проходит мимо, и мы чувствуем запах его двухдневной щетины и злобы. У злобы есть запах. Так говорят. Можно почуять злобу и опасность, и я их чую.

Пахнет как мусорка в августовский день.

Пахнет как горящая резина.

Пахнет как день накануне конца света.

Брюс пишет мне из мотеля: Распаковался. Куда хочешь сходить на ужин?

Я отвечаю: Я приду к мотелю. Решим там.

Брюс: Мне есть что тебе рассказать. И я хотел бы узнать, почему ты бросила школу.

Я: Мы можем об этом поговорить.

Брюс: Я хочу первым делом все обсудить. Чтобы потом просто расслабиться и общаться.

Я: Хорошо. Можем сначала поговорить, если хочешь. Приду пораньше.

Папа у себя в комнате. Мама легла вздремнуть. Я оставляю записку на столе в кабинете. Пишу, что ушла на ужин к Кэти и вернусь поздно. Конечно, никакой Кэти не существует. Кэти была изобретена для папы, когда мы ели тако.

Уверена, если бы на ужин пришел Брюс, папа бы притворился, что не увидел его, как не видел десятилетнюю Сару.

Он бы назвал его Джимми. Пошутил бы для воображаемого Джимми, что то, как я чуть не задохнулась тако, это зрелище. Воображаемый Джимми тоже не засмеялся бы. Знаете почему? Потому что все отлично видят, что прячется за папиным «сложным человеком». Просто дыра. Большая дыра, которая занимает место, и ему не стыдно быть дырой, потому что он не знает, кем еще стать с тех пор, как перестал быть крысой.