Мама с папой не надевали свои обручальные кольца на пляж. Я это заметила, потому что каждый день перед походом на пляж родители открывали маленький сейф в их шкафу и конфисковывали наши гаджеты. Сверху они клали свои обручальные кольца.

Это был наш последний день в Мехико, и мы хотели им насладиться. Мы рано пришли на пляж, чтобы застолбить свои соломенные зонтики. Под каждым мы оставили полотенце и сумку, а потом отправились завтракать. Папа пошел в кафе за чашкой кофе и мексиканской выпечкой, а мама, Брюс и я – в ресторан.

Мы не говорили о папе. Оглядываясь назад – стоило. Нам стоило поговорить о папе.

После завтрака Брюс пошел со мной плавать. Мы не бросали мяч. Мы пробрели за линию самых плотных водорослей, и я показала ему своих воображаемых рыбок. У меня в голове они сказали: «Привет, Брюс!», но этого я Брюсу не говорила, потому что чувствовала, что его начинают раздражать мои рассказы про рыб-понарошку. Брюс предложил понырять, так что мы сходили за плавательными принадлежностями в отель и пошли нырять у пирса, там, где было поменьше водорослей и даже несколько рыбок, прячущихся в тенистой воде.

Я чувствовала, что у меня нагревается кожа, но не подумала ничего такого. Мексиканское солнце отличалось от филадельфийского. Я наконец увидела настоящих рыб в их настоящей сфере обитания, хотя ощущение было, как будто мы плаваем в канализационном резервуаре.

Мы не вылезали из воды почти два часа, поглядывая на пирс, на кораллы и на рыб, и даже устроили гонку в глубокой воде, которую Брюс выиграл, потому что был больше меня в два раза. Я не возражала. Я была рада, что он снова со мной плавает после того, как пару дней вообще не ходил на пляж.

Мы были на глубине – даже Брюс не мог достать до дна, – и когда мы посмотрели на берег, то увидели маму с папой под их зонтиком. Они разговаривали, но не в хорошем смысле. Папа размахивал руками, как он делает, когда пытается донести свой аргумент. Мама делала успокаивающие жесты руками.

– Господи, поскорее бы они развелись, – сказал Брюс.

– Ага, – сказала я, но без уверенности. Я была к этому не готова. Мама с папой – нормальные родители. Я продолжала в это верить.

– Что за человек привозит семью в Мехико, а потом только и делает, что сидит на одном месте и жалуется?

– Не знаю. – Я быстро перебирала ногами и начинала уставать.

– У него с головой не все в порядке.

– Он не сумасшедший, – сказала я.

– Ты просто не знаешь всех фактов.

– Тогда расскажи мне о них.

Мы доплыли до места, где могли стоять, и когда я снова оказалась по грудь в воде, то помахала маме, чтобы она не беспокоилась. Мама махнула мне в ответ и вернулась к разговору с папой.

Островки коричневых водорослей покачивались на волнах вокруг нас. Семена липли к нам, как крошечные клещи.

– Факты вот какие: им надо развестись. Вот сейчас. А они вечно откладывают. Ни тебе, ни мне не стоит жить с ним в одном доме. Особенно тебе. Он опасен.

– Ничего папа не опасен.

– Ты просто его не знаешь.

– Я его знаю десять лет.

– Не так, как знаем его мы.

– Я как с пазлом разговариваю, – сказала я. – Я знаю, что они ссорятся, но, мама говорит, это нормально.

– Мне она тоже это говорила. Но так, как ссорится он, – это ненормально. Есть хорошие ссоры и плохие ссоры.

– Не знаю, – сказала я и оглянулась на маму с папой, но теперь они просто сидели на лежаках, глядя на нас. Я не хотела, чтобы они разводились. Это были мои родители. Мне было десять. Я не знала, как выглядит жизнь, где нет одного из них.

Когда мы вылезли из воды и вернулись к соломенным зонтикам, мама встала и протянула мне полотенце. Она обернула меня целиком и потерла, чтобы быстрее меня высушить, и тут мне стало больно.

Плечи и спина у меня горели. Когда я сказала: «Ай!», мама остановилась, подняла солнечные очки на лоб и прищурилась на мою кожу.

– Ох, черт, – сказала она.

– Ай, – снова сказала я.

– Так, милая, давай скорее внутрь. – Мама подхватила свою пляжную сумку и стала в ней рыться. Нашла ключи от номера и надела очки обратно. Папа лежал рядом, сложив руки на животе, и даже не открыл глаза, но я знала, что он не спит. Мама быстрым шагом отвела меня в отель и впервые за неделю повернула к лифту, а не заставила меня подниматься на третий этаж по лестнице.

– Я сгорела, да?

– Не думаю, что все так плохо, – сказала мама.

Перевод с медсестринского: Все очень, очень плохо.

Мы зашли в номер, и мама велела мне снять купальник. Она набрала ванну теплой воды и бросила туда все чайные пакетики, что были в номере. Шесть пакетиков. Мама сначала пустила воду горячей, чтобы дать им немного завариться.

Я смотрела, как ванна наполняется водой, а пакетики подплывают к крану и уносятся в потоке воды, и когда один из них лопнул, я сказала: «Мам! Один пакетик порвался!», а мама ответила: «Так даже лучше».

Я не думала, что купаться в чайных листиках – это лучше. Я понятия не имела, какое чай имеет отношение к солнечному ожогу.

– Зачем ты вообще кладешь туда чай?

– Чай лечит солнечные ожоги.

– Лечит?

– Поверить не могу, что забыла тебя одеть, Сара. – Мама вернулась в ванную с шортами и футболкой и положила их возле раковины. Когда она наклонилась над ванной проверить температуру воды, ее загоревший в Мехико живот превратился в три полоски. Я наклонилась проверить, делает ли так мой живот. Делал, но не совсем то же самое. Мама пустила холодную воду.

– А еще медсестра! Боже мой!

– Ничего. Все ведь не так плохо, да?

Мама оглядела мои плечи и спину и сквозь зубы втянула в себя воздух:

– Залезай-ка скорее в ванну.

Ванна была не похожа на чашку чая. Не коричневая, а чуть желтоватая, с плавающими в ней чаинками. Странная. Я залезла внутрь и села так, чтобы вода покрывала плечи, как велела мама.

Она села на столешницу у раковины и позвонила на ресепшн, где заказала алоэ вера, еще чая и «Манго Танго». И попросила их поторопиться. Потом мама сказала:

– Я тут переоденусь, ладно? Закрой глаза.

Но я не закрыла глаза как следует. Я смотрела, как мама снимает бикини и стоит так несколько секунд, отряхивая с себя песок. Я раньше не видела маму голой – не настолько. Было странно и нормально одновременно. Это моя мама. Я хотела знать, как я буду выглядеть, когда вырасту. Мама не заметила или ей было все равно, что я не закрыла глаза до конца. Она посмотрела на меня и улыбнулась. Что-то было в этом моменте – я в ванной, она голая, – из-за чего мне захотелось схватиться за нее и не отпускать.

Я спросила:

– Это такой солнечный ожог, из-за которого бывает рак?

Мама сначала надела футболку, а потом белье и шорты.

– Нет. Все хорошо. Некоторое время поболит и пройдет.

– На нас все быстро заживает, – сказала я. Это была папина фразочка. «На нашей семье все быстро заживает». Каждая содранная коленка, каждый ушибленный палец, что бы со мной ни случалось – он говорил одно. На нас все быстро заживает.

– Прости, пожалуйста, – сказала мама.

– Мне надо было самой вспомнить, – сказала я. – Я просто так радовалась последнему дню…

– Знаю. А я… Я отвлеклась.

Мама сидела рядом, пока я мокла, а потом кто-то постучал в дверь и принес ей все, что она заказала. Она вышла на балкон посмотреть, где папа и Брюс.

Мама выпила свой «Манго Танго» в два глотка и села обратно на столешницу у раковины.

– А вы правда разводитесь? – спросила я.

– Что?

– Брюс сказал, что вы собирались мне сказать, что разводитесь. Это правда?

– Нет!

Чаинки выстроились в узоры на поверхности воды. Я провела по узорам пальцем, закручивая их в спирали.

– Но Брюс мне не врет, – сказала я. – Он не стал бы такое выдумывать, правда?

– Это долгая история, – сказала мама. – Но нет. Мы не разводимся. Тебе нужны оба родителя. Мама и папа. А с Брюсом я потом поговорю. Мне жаль, что он такое тебе сказал.

– Не сердись на него. Он думал, что я уже знаю.

– Ты, главное, ничего папе не говори, хорошо?

– Хорошо.

– Все нормально. Честно.

Перевод с медсестринского: Могло быть и хуже.

– Ясно.

– С нами ничего плохого не случится. Обещаю.

Перевод с медсестринского: Ногу, скорее всего, придется ампутировать.

Я все рисовала узоры в чаинках. Дверь номера открылась, вошел папа, и мама закрыла обе двери в ванную и оставила меня там одну. Я слышала, как они разговаривают. Я помню, как надеялась, что не устроила Брюсу неприятности. Но что-то мне подсказывало, что устроила.