Я не иду в кино. Я открываю свой зонтик и вешаю его над собой за изголовье кровати. Это опасно, если резко сесть, но я не собираюсь резко садиться. Я собираюсь поспать. Только я не сплю. Невозможно заснуть, когда твоя мама гуляет с тобой, а ты не с ними. Слишком запутанно.

Я думаю о завтрашнем обещанном звонке Брюсу. Я думаю о том, как он остановится в мотеле на Пайн-стрит. Я хочу быть с ним честной, но, главное, я хочу, чтобы он был честен со мной.

Я встаю и умудряюсь не выколоть себе глаз зонтиком. Надеваю толстый свитер и выхожу из дома. Папы так и нет, и никто ничего не говорит. Может, его страховочное ЧП продлится всю ночь. Может, его ограбили по дороге домой, и он лежит в луже собственной крови. Может, у него любовница.

Я выхожу из дома и решаю постоять в случайных местах. На углу 16-й и Пайн-стрит какой-то парень говорит другу: «Прикольно было бы иметь уменьшающую кровать. Тогда бы мы во сне занимали меньше места».

На углу 16-й и Локаст-стрит женщина говорит парню, что его шампунь пахнет «Лисолом».

На углу Брод-стрит и Локаст-стрит я ловлю начало разговора двух женщин среднего возраста и иду за ними.

– Отличная книга.

– Мне не понравилась.

– Ой, да брось. Разве Грегори не красавчик? Я вот читала ради сцен, где он снимает рубашку и рубит дрова.

– А я считаю, Грегори как персонаж – козел.

– Он уверен в себе!

– Он козел.

– Зато красавчик.

– Самое интересное в книге – это жена, которая вместо полоскателя для рта пила шоты «Ягермейстера».

– Она была жуткая.

– Не настолько, насколько Грегори с его дровами без рубашки. Вот это – жуть.

– Он секси.

– Тебе как будто не сорок, а шестнадцать.

Тут я перестаю за ними идти. На полпути между Локаст-стрит и Ореховой. Мне шестнадцать, и я думаю, что мне гораздо больше понравилась бы жена с «Ягермейстером», чем Грегори.

Я перестаю подслушивать и иду по Ореховой. Вечер чудесный. Десятилетняя Сара с моей мамой в кино. Папа пропал без вести. Брюс в Орегоне и, может, приедет со мной увидеться. Но он не может стать моим терапевтом. Я сама буду своим терапевтом.

Двадцатитрехлетняя Сара говорит:

– Что первое, о чем ты хотела бы поговорить с терапевтом?

Я говорю:

– О, привет! Нет, тут нет ничего странного, ты что?

Я замечаю, что у нее с собой снова мой любимый зонтик. Свой я оставила дома. Интересно, могут две версии зонтика существовать одновременно?

– Вроде дождя не намечается, – говорю я.

– Я всегда ношу его с собой. На всякий случай.

– Всегда?

– Всегда.

Я смотрю на ее аккуратную прическу и стильные туфли. Я не могу понять, художница она или работает в торговом центре, или в «Гэпе», или еще где.

– Ты не думаешь, что носить зонтик в дни, когда дождя нет, несколько странно?

– Мы сами странные. Мы переживем.

– Не говори «мы».

– Ну так что? О чем бы ты говорила с психотерапевтом?

– Не твое дело. Если ты не психотерапевт.

Она пожимает плечами.

– Ты сама знаешь о чем. Ты – это я. Через семь лет. Ты знаешь, о чем бы я говорила.

– Я не помню, что думала, когда мне было шестнадцать. Я не помню, знала я уже или нет, – говорит она.

– Короче, не твое дело.

– Не обязательно вести себя так по-детски.

– Мне сейчас не до твоих подколов, честно.

– Ой, не строй из себя мученицу.

Она идет вниз по 17-й с зонтиком в руке.

Вообще, мне было бы о чем поговорить с воображаемым терапевтом.

Но я ни за что не обмолвилась бы о Сарах.

Я почти уверена, что схожу с ума. А если я схожу с ума, то мама тоже сходит, потому что прямо сейчас она в кино с десятилетней Сарой, но только вот, судя по всему, мама не думает, что сходит с ума. Она и глазом не моргнула. Может, это потому, что она постоянно имеет дело с настоящими ментальными расстройствами и знает, что они ничем не отличаются от сломанной руки.