Я не сплю. Мне снятся сны наяву, но глаза закрыты. Я – спящая девушка Лихтенштейна. Я – множество точек. Я – свое собственное созвездие. Сара: большой знак вопроса.

Мне снятся торнадо Кармен. Мне снятся все обрывки разговоров, которые я слышу, когда стою в случайных местах. Мне снится все, что я не должна была видеть. Мне снится ничто и все одновременно, и они друг друга уравновешивают. Мои точки путаются. Я – спящая-неспящая запутанная девушка Лихтенштейна.

А потом я вдруг просыпаюсь, солнце светит, я знаю, что спала, тело ломит, голова ватная. Моя комната не ванильный молочный коктейль. Моя комната – самый отвратительный оттенок зеленого, который только можно себе представить.

Я помню небесно-голубую руку, которую нарисовала на площади Риттенхауз.

Я помню, как сидела на парковке больницы посреди ночи.

Я помню, как десятилетняя Сара провожала меня домой.

Я помню Мехико. Частично. Достаточно. Я помню то, что должна помнить.

Я хочу позвонить Брюсу, но решаю написать.

Я хочу тебе позвонить сегодня. Ты будешь дома? Это Сара.

Ответ приходит почти моментально.

Я дома целый день. Звони, когда захочешь.

Никогда не принимала такого бодрящего душа. Я как будто заново родилась вчера. Как будто ночь меня изменила. Как будто я стала больше, чем была. Меньше, чем была. Это очень сложно объяснить.

Все рухнуло месяц назад.

Из-за глупости и скандала. Из-за такой глупости.

Но кто решает, что глупо, а что нет, когда у тебя рушится жизнь? У некоторых рушится жизнь из-за сериала. У некоторых – из-за разрыва отношений. У некоторых – из-за того, что кто-то съел последнюю миску хлопьев. У меня – из-за ежегодной выставки. Никто не заметил, что я начала рушиться до этого.

Я долго сижу в душе – достаточно, чтобы смыть с себя недельную грязь. Я думаю о том, чтобы попросить маму найти себе терапевта. Я ни с кем ни о чем не могу поговорить. Я не могу поговорить с Кармен, потому что она связной по ######. Я не могу поговорить с мамой, потому что она хочет развлекаться. Я не могу поговорить ни с кем из школы, потому что больше туда не хожу. Я хотела поговорить с Предположительно Эрлом, но упустила свой шанс, а если бы не упустила, то все равно не смогла бы задать нужные вопросы.

Брюс.

Может, я смогу поговорить с Брюсом.

Я решаю, что лучше будет не говорить с ним дома.

Когда я спускаюсь вниз, папы нигде не видно. Мама только-только просыпается после ночной смены. Надеюсь, я не израсходовала всю горячую воду.

Я выхожу из дома и иду на площадь Риттенхауз. Сажусь на свою скамейку – ту, перед которой нарисована искореженная рука.

Я смотрю, как по дороге посреди парка идет группа ребят моего возраста. Стайка. Девушки с парнями. Держатся за руки. Смеются. Развлекаются. Слишком молодые, чтобы быть как та вчерашняя студентка. Слишком взрослые, чтобы нуждаться в присмотре. Кто-то упоминает название фильма. Я решаю, что они только что ходили его смотреть. Я решаю, что они все дружат с первого класса. Я решаю, что они будут друг у друга на похоронах. У них есть то, чего нет у меня.

Дело не только в расколе художественного кружка и даже не в том, что делали мисс Смит и Вики. Не в выставке, хотя и в выставке тоже.

Дело во вранье и в доверии.

У меня никогда не было парня. Я никогда не хотела парня. Девушки тоже. Брюс был неправ, тогда, в Мехико. Я не опущусь до типичного парня. У меня не будет никого. Сколько я себя помню, я всегда мечтала о том, чтобы жить одной и творить. Эгоистично. Я хотела творить и не думать ни о ком и ни о чем. Я знаю, что для шестнадцатилетнего человека это ненормально.

Я должна была быть как они.

Я никому не доверяю. Даже себе.

Я достаю телефон. Вынимаю из кармана кошелек, нахожу номер Брюса и набираю. Не проходит и одного гудка.

– Сара?

– Привет, Брюс.

– Господи, Сара, – говорит он. А потом я слышу, как он плачет – не рыдает, потому что мама с папой не научили нас рыдать. Но он у нас эмоциональный.

– Привет, – говорю я, потому что не знаю, что еще сказать.

Он шмыгает носом:

– Привет.