Папа сидит на диване и смотрит бейсбольный матч. Мои треугольники все еще на месте. Кусочек салфетки, который я прилепила на самый маленький треугольник, тоже на месте. Когда камера смотрит из-за плеча отбивающего, салфетка загораживает правое поле. Папе, кажется, все равно. Сколько кусочков салфетки мне надо прилепить на экран, чтобы он отреагировал? Я решаю, что ответ – пять.

Я сажусь на диван и на куске бумаги рисую пустую рамку для комикса. В нем пять панелей. Я решаю в каждой рисовать что рисуется. Не думая, не планируя. Просто рисую, прямо на диване рядом с папой.

На первой панели торнадо.

На второй панели моя семья – вся, включая Брюса.

На третьей панели торнадо врезается в мою семью.

На четвертой панели снова просто торнадо, но, как с торнадо Кармен, я вижу в нем много всего. Мисс Смит, моя учительница рисования. Предположительно Эрл. Орегон тоже. Два юриста и судья.

На пятой панели – мы с мамой в три часа ночи. Впереди крупно нарисованы часы. Мы с мамой – крошечные фигурки вдалеке, и мы меняем планы.

Я понятия не имею, что значит этот комикс. Маме я его уж точно показывать не планирую.

Реклама. Одна из тех, которые дико громкие, как будто чем громче реклама, тем больше вероятность, что мы купим то, что в ней продается.

Папа перекрикивает рекламу вместо того, чтобы уменьшить громкость.

Он говорит:

– Ты совершаешь большую ошибку.

Он говорит:

– Ты слишком умная для того, чтобы делать такие глупости.

Он говорит:

– Тебе правда стоит прислушаться к тому, что говорим я с твоей мамой.

Я говорю:

– Мы.

Он говорит:

– Что?

Я говорю:

– Мы с твоей мамой.

Он говорит:

– Не умничай.

– Я умничаю, только потому что ты всегда умничаешь.

– Туше, моя креативная маленькая копия.

Папа с его креативностью. «Пора творить искусство!» Он, наверное, очень разочарован после всех наших походов в музей, художественных летних школ и подарков на день рождения. Я тоже. Я тоже разочарована. Я же только что нарисовала комикс, почему я не могу нарисовать грушу? Мою руку? Вазу с весенними цветами?

Я отключаю звук у рекламы. Я спрашиваю:

– Ты думаешь иногда о Брюсе?

Папа говорит:

– Нет.

Я говорю:

– Как-то это слишком хладнокровно, не находишь?

Папа, не сводя глаз с экрана, говорит:

– Брюс принял решение оставить нашу семью. Я мало что могу с этим поделать.

Я говорю:

– Ты могу бы ему позвонить.

– У меня нет его номера.

– Ты мог бы разузнать.

Снова начинается игра, и папа возвращает звук, и громко говорит:

– Он не хочет с нами общаться. Он ясно дал нам это понять.

– И ты по нему не скучаешь?

– Нет.

– Ну, а я скучаю. Он мой брат.

– …

Игрок в телевизоре выбивает страйк, и папа оживляется и восклицает:

– Да! Вот это удар!

Я оглядываю гостиную. Здесь все нормально. На каминной полке – фотографии меня в детстве в рамках. Моя керамическая сова тоже там. На стенах картины – распечатанные копии классических шедевров, несколько работ маслом, которые папа купил на студенческих распродажах. Много натюрмортов.

Я думаю о натюрмортах. До встречи с десятилетней Сарой это была моя жизнь. Натюрморт. Чем больше я размышляю, тем яснее понимаю, что на самом деле все не так просто.

Я смотрю на свой комикс и сверху пишу название.

НАТЮРМОРТ С ТОРНАДО.